|
— А вы, по-видимому, очень любите Анрио, сын мой? — О да! С некоторых пор мы сошлись очень близко. — И вы думаете, что он вас любит так же, как вы его? — Надеюсь, ваше величество. — Знаете, такая дружба весьма поучительна, в особенности дружба между принцами. Но дружбы придворные считаются не слишком прочными, дорогой Франсуа. — Матушка, посудите сами: ведь мы не только друзья – мы почти братья. Екатерина улыбнулась странной улыбкой. — Вот так так! – сказала она. – А разве короли бывают братьями? — Но когда мы подружились, матушка, ни он, ни я королями не были, да мы никогда и не должны были стать королями – вот почему мы полюбили друг друга. — Да, но теперь обстоятельства сильно изменились. — Как сильно изменились? — Ну да, конечно! Кто может теперь сказать, что вы оба не станете королями? По тому, как вздрогнул герцог, и по краске, бросившейся ему в лицо, Екатерина поняла, что ее удар попал ему прямо в сердце. — Он? Анрио – король? – спросил герцог. – Какого же королевства, матушка? — Одного из самых великолепных во всем христианском мире, сын мой. — Что вы говорите, матушка? – побледнев, молвил герцог Алансонский. — То, что хорошая мать должна сказать сыну, и то, о чем вы давно мечтали, Франсуа. — Я? Я ни о чем не мечтал, ваше величество, клянусь вам! – воскликнул герцог. — Я готова поверить вам, ибо ваш друг, ваш брат Генрих, как вы его называете, только прикидывается откровенным, а на самом деле это очень ловкий и очень хитрый господин, который умеет хранить свои тайны гораздо лучше, чем вы – ваши, Франсуа. Например, говорил ли он вам когда-нибудь, что де Муи – это его поверенный в политических делах? Говоря это, Екатерина вонзила свой взгляд, как стилет, в душу Франсуа. Но у него было одно достоинство или, вернее, порок – умение притворяться, и потому он не дрогнул под этим взглядом. — Де Муи? – удивленно переспросил он, как будто впервые слышал это имя в связи с такими обстоятельствами. — Да, гугенот де Муи де Сен-Фаль – тот самый, который чуть не убил Морвеля и который, тайно разъезжая по Франции и по столице и меняя одежду, плетет сеть интриг и собирает войско, чтобы поддержать вашего брата Генриха против вашей семьи. С этими словами Екатерина, понятия не имевшая, что ее сын Франсуа осведомлен обо всем так же хорошо и даже лучше, чем она, встала, намереваясь величественно выйти. Франсуа удержал ее. — Матушка! – сказал он. – Прошу вас: одно слово! Раз уж вы соблаговолили посвятить меня в вашу политику, объясните, как же Генрих, столь малоизвестный, с такими малыми силами, сможет вести войну настолько серьезную, чтобы обеспокоить мою семью? — Ребенок! – с улыбкой произнесла королева. – Поймите, что его поддерживают тридцать тысяч человек, а быть может, и больше; что в тот день, когда он скажет одно слово, эти тридцать тысяч человек появятся внезапно, как из-под земли, да не забудьте, что эти тридцать тысяч – гугеноты, иными словами – самые храбрые солдаты в мире. И к тому же.., к тому же у него есть покровитель, с которым вы не сумели или не захотели помириться. — Кто же это? — Король! Король, который его любит, который его выдвигает; король, который из зависти к вашему брату, королю Польскому, и из пренебрежения к вам ищет себе преемника. |
