Лицо Варулека исказила гримаса отчаяния и горечи.

— Она высмеяла святое место! — Он с трудом взял себя в руки и уже спокойнее указал на черный камень. — Но она перестала смеяться, увидев вот это.

Рива снова внимательно осмотрела камень и не обнаружила ничего примечательного, кроме исключительного совершенства линий. Никаких пометок, ничего, указывающего на предназначение. Рива прошла между женщиной и бородачом и приблизилась к постаменту.

Может, это родник?

Она наклонилась, протянула палец к углублению в центре.

— Не касайся его! — прошептал Варулек.

В его голосе прозвучал такой ужас, что рука Ривы замерла сама собою.

— Что это?

— Я не знаю. Никто из моих предков не знал. Но самая первая и нерушимая заповедь, которую вдалбливали любому члену нашего рода, приступавшему к святому долгу, гласит: не касайся черного камня.

— А она коснулась, когда явилась сюда?

Он покачал головой.

— Я надеялся, что она коснется. Но, увы, она слишком уж много знает. Она явилась не одна. С нею был одетый в красное юноша, чуть старше тебя, очевидно, влюбленный в нее по уши. Она сказала ему: мол, если любишь меня, коснись. И он коснулся.

Варулек подошел ближе, осветил факелом камень. Черная поверхность блестела. Пролетели столетия, камня никто не касался — но на черной глади не было ни пылинки.

— Что с ним произошло? — спросила Рива.

— Она не хотела, чтобы я увидел, приказала мне стоять у двери. Но паренек содрогнулся и закричал, будто от боли и одновременно — экстаза. Она наклонилась к нему, прошептала что-то на ухо. Тот чуть слышно ответил, но его голос был полон благоговейного восхищения, руки светились странным огнем, искрившимся, словно молния. Она велела прикоснуться еще раз, чтобы посмотреть, как она сказала, какие еще появятся дары. Парень коснулся снова, но не вскрикнул, в момент прикосновения он словно окаменел, превратился в подобия стоящих рядом статуй и не ответил ни на один заданный шепотом вопрос. Она, довольная, улыбнулась и сказала, чтобы я бросил его труп моим зверям. А она вернется когда-нибудь через несколько лет. Но если я распущу язык, она вернется гораздо раньше.

— А никто другой не видел этого? Никто из ее, э-э… собратьев?

— Только она, — заверил Варулек.

Да, у императрицы есть свои маленькие секреты. Рива вспомнила, как та прошептала: «Когда вернется любимый, мы сокрушим Союзника и весь мир станет нашим». Что за интригу она плетет? Рива тяжело вздохнула. Была бы здесь Велисс, живо бы все поняла. Или королева…

— Тут я ничего не могу сказать, — заключила Рива. — Но если передать известие моей королеве…

— Невозможно. Я привязан к арене не только долгом. Один шаг за ее пределы — и казнь Трех смертей.

— Тогда зачем показывать мне это?

— Я хотел показать другое, — сказал Варулек.

Он снова подошел к стене и высветил факелом сгусток символов в самом конце, как раз перед тем, как надписи сменились бессмысленным царапаньем.

— Вот здесь. — Смотритель очертил пальцем последовательность символов. — Когда встанет Королева Пламени, Ливелла воплотится снова.

— Ливелла?

Рива вспомнила, с каким ужасом произносила это имя Лиеза.

— Великая воительница древности, — пробормотал Варулек и странно посмотрел на Риву.