В кабинете было натоплено так, что на ум не могли не прийти всякие шайки, веники и полки.

Уж на что в коридоре было нехолодно, но в директорском кабинете вообще оказались тропики. Вошедших встретил гнусавый, пропитанный скукой голос: «Даже не думай об этом! Ты просто последнее дерьмо и больше ничего!..» Гнусавого прервали нажатием кнопки на пульте. Хозяин кабинета скинул ноги с тумбы, на которой стояла видеодвойка «Sony». Слетел сбитый ботинками лист какого-то документа, спланировал неспешно, подобно осеннему листу, и опустился обреченно на темно-зеленый ворс ковра. Хозяин кабинета повернулся вместе с креслом к вошедшим. Разглядев при свете пятирожковой люстры со стоваттной, не меньше, лампой в каждом рожке, кто к нему пожаловал, он не бросился из-за стола с объятиями, не расплакался от счастья, даже не привстал в знак приветствия, но улыбнулся. Ламповый свет заиграл на золотых коронках. Был он одет в строгий черный костюм, на белой рубашке — пестрый галстук. Стильно. Но совершенно не вязалось с его простецкой рожей и челкой мягких, соломенного цвета волос.

— Какая красивая мадам причалила к нашей гавани! Наше вам с кисточкой и двадцать с огурцом.

— Взаимно. — Гюрза подошла к директорскому столу, на котором, кроме телефона, пепельницы без следов пепла и вскрытой пачки чипсов, ничего не было, оперлась о него пальцами, наклонилась, чуть изогнув спину. Получилось изящно. Виктор остался позади, в центре комнаты, на ковре.

Хозяин кабинета, взявшись толстыми пальцами за край столешницы, легко придвинул себя и кресло вплотную к столу. Водрузил на него локти, показав при этом намокшую под мышками рубашку.

Сцепил пальцы (безымянный палец правой руки украшало обручальное кольцо) в замок и положил на него круглый мягкий подбородок. На кистях и запястьях, обнажившихся спавшими манжетами рубашки, блекло синели татуировки, которые явно когда-то пытались вывести.

— Удостоверение можете не показывать, — милостиво разрешил директор. Лицо его было холеным, гладко выбритым, однако несколько обрюзгшим, с небольшими мешочками под глазами — не иначе, хозяин этого лица и кабинета в свое время бухал не по-детски. — Верю вам, как родной. А с молодым человеком мы уже знакомы, корешки, считай, виделись тут как-то, за жизнь терли… Чему обязан таким счастьем?

Тон хозяина можно было назвать игриво-дружелюбным с примесью издевки.

— Разговору, — кратко бросила Гюрза и повернулась:

— Виктор, возьми два стула, вон там, у шкафа, принеси сюда. Мы вас ни от чего важного не отвлекаем, Борис Алексеевич?

— Да вы же ненадолго. Э-э… простите за информированность, знаю о вас немало, но из имен помню только кличку. Неудобно даму погонялом…

— Можете и по кличке. Мне она нравится. На «вы» и по кличке. Выйдет даже забавно. А можете и Гюзель Аркадьевной величать.

Директор пожевал губами, будто пробуя необычное имя на вкус. И, похоже, остался недоволен. Но промолчал.

Виктор притащил стулья, пронеся их мимо предусмотренных для гостей низкого кожаного дивана у одной стены и двух кресел, тоже низких, у другой, и поставил их у стола.

— Разговор наш как будет: неофициальный или протокол начнете рисовать? — поинтересовался Борис Алексеевич, когда незваные гости уселись.

— Ну что вы, какой протокол, господь с вами, — очаровательно улыбнулась Юмашева. — Если протокол, так мы людей в отделение вызываем, повесткой, все честь по чести… нет, просто у моего коллеги, — она кивнула на своего спутника, — имеется к вам несколько вопросов. Пустяковых.

— Опять двадцать пять, — горестно вздохнув, Борис Алексеевич оторвал подбородок от сцепленных рук и сел подчеркнуто прямо.