О том, что Зимин ее информатор, знал, кроме нее, только Виктор, и это положение не должно измениться. Она заглянула в глаза Зимину. Тот понял, чего от него хотят и что ему надо сделать. Ну, хотя бы просто моргнуть обоими глазами, но так, чтобы это не выглядело случайным.

Гюрза поняла. Молодец, Зимин, зачтем тебе.

Юмашева выпрямилась. Значит, Тенгиз здесь.

Успел, выходит, спрятаться. В прятки поиграть решил. Другого выхода ангар не имел, Гюрза об этом специально расспрашивала Зимина. Тенгиз куда-то забился внутри мастерской. Ствол! Он всегда ходит с оружием! Конечно, он не дурак, чтобы палить, но кто знает этих джигитов…

Виктор не торопился, стоял, осматривался, вслушивался. Потом продолжил движение вдоль верстака.

Не в дальней «яме» — наш поднимается из нее ни с чем. В эту, ближнюю «яму» спускается Дима, но и там вряд ли… Гюрза продолжала осматриваться. Так, так, ребята ворвались и не увидели Тенгиза… Что это значит? Взгляд наткнулся на огромный стол, обитый металлом, обращенная к двери сторона закрыта щитком. Скорее всего, с другой стороны полость, так обычно…

— Витя!

Ее окрик застал Виктора уже в торце стола. Он обернулся. Она показала ему на стол. Тот кивнул.

— Саша! — окликнула Гюрза опера, который с другой стороны уже подходил к столу. Ребята, конечно, помнят о том, что грузин всегда ходит с оружием, напоминать им об этом даже неудобно, но все-таки она старшая на этой операции.

— Витя, Саша, — когда головы повернулись в ее сторону, Гюрза изобразила рукой пистолет.

Оперы улыбнулись в ответ, Виктор еще раз кивнул.

Саша показал открытой ладонью, мол, не боись, начальник, все путем.

О том, что применение табельного оружия недопустимо, говорить не было нужды. Оперативники знали об этом прекрасно, усвоили давно, всерьез и навсегда. А тех, кто не знал, Гюрза на операции не брала. Это только в кино страж порядка обязан то и дело красиво стрелять из ствола — для увеличения кассового сбора. В реальности же крутость сыщика как раз в том и состоит, чтобы задержать преступника без единого выстрела. В крайнем случае возможно выстрелить в ногу или иной жизненно не важный орган — в самом крайнем, если задерживаемый уже нажимает курок наведенного на тебя оружия или опускает тебе на голову топор. Но убивать его нельзя ни при каких обстоятельствах…

Гюрза направлялась к операм, раздумывая, как выкурить Тенгиза из-под стола, когда лейтенант Беляков взял со стола железную коробку с гвоздями.

Потом забрался, стараясь не нашуметь, на верстак.

Саша, сообразив, что собирается делать его коллега, подобрался к торцу стола и занял выжидательную позицию. Гюрза, согласившись с обозначенным планом действий, достав свой «Макаров», обходила стол с другой стороны.

…На двести процентов она была уверена, знала четко, что в человеке, который оборвал жизнь другого человека, происходит перестройка личности.

И, увы, не в лучшую сторону. Пусть убитый был трижды подонком и висельником. К сожалению, Гюрза неоднократно становилась свидетелем такой перемены. Знала одного опера, действительно в безвыходной ситуации застрелившего маньяка, на совести которого быть пять ни в чем не повинных жертв. Опера оправдали по всем статьям, однако…

— Милиция! Эй, кто еще остался! — это уже постарался опер Саша.

…Однако с тех пор характер опера начал изменяться — медленно, но неуклонно. Спустя некоторое время он вновь применил оружие — на этот раз при условии, когда это не было столь необходимо. Еще через несколько месяцев он вдруг стал брать взятки. Одновременно начал пить, сначала по чуть-чуть, после работы, потом больше и больше, а в итоге был слит из органов и посажен…

…Знала она и одного «афганца», который каждую — каждую! — ночь, надрываясь, вызывал вертолеты огневой поддержки, или как они там называются.