О, как жаль, что моя душа не может долго находиться в этом маленьком, горячем, трепещущем, крылатом тельце, лишенном корней.

— Девуш… гражданка, вам куда?

— У меня здесь мама в очереди…

— Ваша мама?

— Мужа.

— Идите.

Тяжкие двери закрылись, отрезали от меня женщину с золотыми волосами. Но я хотел быть там, внутри, хотел видеть, что она делает. Зачем мне это было нужно, какую пользу я мог из этого наблюдения извлечь, какую ценную информацию послать в отчете? Сам не знаю. Быть может, мне просто хотелось ее увидеть — скорее всего, в последний раз, ведь когда суд оправдает К. (разумеется, оправдает, я обязан верить в свои силы), моя миссия на Земле завершится и я должен буду немедленно вернуться домой, а мое место подле К. займет другой разведчик. (Конечно, я мог бы сколько угодно смотреть на нее там, дома, глазами мшистой фиалочки, но в таком соглядатайстве — до сих пор мне это не приходило в голову — было что-то низкое…)

Сперва я не знал, как сумею проникнуть внутрь здания, ведь там (…низкие зарешеченные окошки, мрачные коридоры, духота, смрад, плачущие дети, задыхающиеся вдоль грязных стен, скорчившиеся на ступеньках женщины, что уже давно не могли плакать…) не было ничего зеленого, ничего живого, ничего такого, где моя душа могла бы хоть ненадолго обосноваться; но мое новое тело подсказало мне образ действий: всего пару минут я искал щель, достаточно большую для меня, но не заметную человеческому взгляду; сложив крылья, я ринулся туда.

— Ксана, наконец-то… Сегодня просто какой-то кошмар, представляешь, списки опять отобрали, я уж думала — все, но потом оказалось, что был еще резервный список, у другой женщины; как они решаются вести списки, я просто не понимаю, я бы, наверное, не… Мне казалось, что я вот-вот упаду… Сегодня еще жарче, чем в прошлый раз… Где ты была? Ты принесла деньги?

— Я, наверное, дам все пятьдесят рублей.

— Не надо, не швыряйся так. Деньги еще понадобятся. Надо отдать сегодня двадцать пять рублей, а через две недели — еще двадцать пять.

— Только бы взяли! Господи, сделай, пожалуйста, так, чтоб у нас взяли деньги! Я больше ни о чем не прошу…

— Что ты говоришь! Возьмут, конечно… да нет, что ты, конечно же возьмут…

— Мария Николаевна, вы бы вышли на улицу, подышали.

— Нет-нет, что ты. Обратно не впустят. Тебя-то как пропустили…

— Смотрите, смотрите! Женщины, да вы поглядите! Не туда, не туда…

— Ой… воробушек…

Только что все эти женщины были мертвы: они и переступали, и говорили, и глядели — как мертвые. И вдруг — живая дрожь движений, заблестевшие глаза… Улыбки, они могли даже улыбаться…

— Не наступите! Да тише вы поворачивайтесь… корова…

— Батюшки, как же это он сюда залетел… Разобьется…

— У него, наверное, крыло сломанное — вон, сидит, не улетает…

— Тише, тише, вы его пугаете…

(Она  наклонилась и взяла меня в ладони.)

— Что? Что, мой хороший? (Тихонечко дует в перышки, дыхание легкое-легкое.) Что, что?

— Попасть-то сюда легко. На волю выбраться — трудно.

— Я его отнесу на улицу…

Никогда — до самой смерти — не забуду ее нежных рук.

Потом мне говорили, что у всех врачей такие руки — мягкие, прохладные, с точными и уверенными движениями пальцев.