18

Мне не пришлось долго блуждать внутри черного кристалла: все было разложено по полочкам, и я нашел имя К. на той полочке, где ему в соответствии с алфавитом следовало быть. Я застыл; очень осторожно ощупывая все кругом, я концентрировал энергию для удара — вернее, для укола, ибо тут требовалась не грубая сила, а точность.

Но укола не потребовалось.

Решение об отмене приговора, вынесенного судьей У., и о возвращении К. из лагеря в Москву было принято Б. больше полугода тому назад. (Б. отдал соответствующее распоряжение, и судья У., не моргнув глазом, как подобает роботу, издал приказ об исправлении собственной ошибки.)

К. вообще не должен был попасть в лагерь. Когда он дышал ядовитыми испарениями в брюхе парохода, он уже считался даже по людоедским понятиям — невиновным; когда он плакал ночью от боли в обмороженных руках, он давным-давно должен был быть свободен (свободен так, как может быть свободно крылатое существо в мире, окутанном тучами Гнуса, то есть заключен в чудесную теплую тюрьму, где вместо ракет, что летают к звездам, его заставят делать ракеты, убивающие людей). Так случайно получилось, что приказ об освобождении шел очень долго — ведь люди не могут сообщаться меж собой иначе как посредством бумажек, а бумажки имеют свойство теряться и блуждать.

Я даже не потратил ни капли своих сил, ибо сейчас — в эту самую минуту — начальник лагеря, наконец-то получивший нужную бумажку, уже вызывал К. к себе.

И я с радостью покинул эту душу: совершенная, она все ж была чересчур холодна для меня, даже в сравнении с вечной мерзлотой.

Я совсем забыл о своем дурном предчувствии, касавшемся К. и связанном с водою. За всеми последними событиями оно попросту вылетело у меня из головы.

19

Кто-то стоял над нею и что-то говорил — она не могла разобрать слов. Потом этот кто-то склонился над нею и помог ей подняться; черная пелена перед ее глазами стала рассеиваться, и она узнала человека, у которого только что была на приеме и который показывал ей смертную бумажку. Сейчас он крепко держал ее под руки и сбоку, как собака, заглядывал ей в лицо.

— Я виноват перед вами, — проговорил он дрожащим голосом, — ради бога, простите меня… Что с вашими руками? Обварились? Вам врача вызвать? Я сейчас…

Он был так близко к ней, что она чувствовала запах его одеколона. Она сделала слабое движение, чтобы вырваться из его рук, но зашаталась и вновь чуть не упала.

— Простите меня, пожалуйста, я… Вы, конечно, можете подать на меня жалобу…

— Что? Я не понимаю…

Она увидела, что он держит в руке бумажку.

— Я перепутал, — говорил он, — извините бога ради, у меня был тяжелый разговор по телефону, и я… Я перепутал открытки… Вот — это ваша… Ваш ответ положительный, понимаете?

У нее кружилась голова, и она ничего не понимала. Он вывел ее в коридор и усадил на стул. Теперь он, почувствовав, что она не станет подавать никаких жалоб, несколько успокоился и разговаривал с ней уже свысока, как с глухой или слабоумной.

— Случайность. Бывает. То была не ваша открытка. Ваш ответ положительный. Между прочим, решение вынесено еще в июне месяце… Дело вашего… кто у вас — сын? Дело вашего сына будет пересмотрено. Так не надо врача?.. Вот и замечательно. Поздравляю вас. Но только вы, гражданка, извините меня, сами виноваты: я же дал вам прочесть открытку! Как вы не увидели, что там чужая фамилия, а совсем не вашего сына?!

— Не знаю, — сказала она.