Совершенно обезоруженный логикой этого рассуждения, изложенного с непоколебимой серьезностью и, что еще важнее, с очевидной искренностью, Тореро воздел руки к небесам, словно призывая их в свидетели выслушанных им нелепиц, и воскликнул голосом, в котором звучало столько же замешательства, сколько и негодования:

– Вы всегда сумеете так представить дело… что просто диву даешься!

Это было сказано таким тоном, что Пардальян от души расхохотался. И Тореро оставалось только разделить его веселье.

– Я всегда представляю дело таким, какое оно есть, – сказал Пардальян, по-прежнему смеясь. – В Евангелии говорится: «Цезарю – цезарево». Я человек ни на йоту не верующий, однако применяю этот завет на практике. А поскольку вы как раз и есть дон Сезар, то есть дон Цезарь, будет вполне справедливо, если я воздам вам то, что вам по праву полагается.

Тореро засмеялся еще громче, услышав не слишком удачную игру слов, придуманную Пардальяном.

– Но, шевалье, – заявил он, несколько успокоившись, – вот что я вам отвечу: самое замечательное, самое великолепное, что и превращает вас в триумфатора, хоть вы всячески отказываетесь от этой роли, это как раз то, что вы сумели сохранить достаточно хладнокровия и так мастерски использовали те незамысловатые указания, которые я имел счастье вам дать. Да будет вам известно, шевалье: я с раннего детства живу среди быков, я выращиваю их и знаю их лучше всех на свете, я знаю тысячи различных способов, как их обмануть – и все-таки я решился бы нанести удар, подобный тому, на какой, с первой же своей попытки, отважились вы, лишь в случае крайней необходимости.

– Однако вы все-таки на него решились бы и, следовательно, победили бы, как и я. Но оставим эти пустяки и поговорим серьезно. Известно ли вам, что вы имеете полное право затаить на меня обиду как раз из-за этого удара, столь любезно именуемого вами замечательным?

– Избави меня Боже! Да как же это? Почему?

– Потому что, не будь сего удара, в эту минуту сеньор Красная Борода, я уверен, уже отдал бы Богу душу.

– Не понимаю…

– Разве вы не сказали мне, что желаете ему смерти? Помнится, вы говорили, что он умрет только от вашей руки и никак иначе.

Произнося эти слова, Пардальян изучал своим проницательным взором открытое лицо молодого человека.

– Я это и вправду говорил, – подтвердил Тореро, – и весьма надеюсь, что мои желания сбудутся.

– В таком случае, сами видите, вы имеете право быть на меня сердитым, – холодно произнес шевалье.

Тореро тихо покачал головой:

– Когда я побежал, полуодетый, в том виде, в каком я предстал перед вами, я стремился на помощь человеческому существу, оказавшемуся в опасности. Клянусь вам, шевалье: я ни минуты не думал о том, друг это или враг, когда собирался нанести тот самый удар, что так блистательно удался вам.

Взгляд Пардальяна заискрился радостным лукавством.

– Таким образом, – сказал он, – если бы я не опередил вас с тем самым ударом, на который вы решились бы лишь в случае крайней необходимости, вы бы рискнули прибегнуть к нему, чтобы спасти своего врага?

– Да, конечно, – твердо ответил Тореро. Пардальян опять слегка присвистнул, что могло у него выражать и восхищение, и удивление.

Видя, что шевалье молчит, Тореро продолжал:

– Я ненавижу сеньора де Альмарана, и вы знаете, почему. Пусть только он скрестит со мной шпагу – и горе ему! Да, я страстно желаю нанести ему смертельный удар, но, само собой разумеется, это произойдет только в честном бою, лицом к лицу, глаза в глаза. Я не помышляю об убийстве – ибо что может быть гнуснее и подлее?! Воспользоваться несчастным случаем для того, чтобы дать погибнуть врагу, которого могло бы спасти одно-единственное мое движение, – это, по-моему, тоже своего рода убийство.