Произнося эту небольшую речь, молодой человек оживился. Пардальян молча смотрел на него, чуть улыбаясь и тихонько качая головой.

Тореро заметил эту улыбку и засмеялся.

– Я что-то разгорячился, – сказал он, – и да простит меня Господь, это выглядит так, будто я читаю вам нотацию. Простите мне, шевалье, что я хотя бы на мгновение забыл, что вы и сами не можете придерживаться никакого иного мнения на сей счет. Ведь недаром вы ни секунды не колебались и, действуя еще быстрей, чем я, рискуя своею собственной жизнью, спасли жизнь тому самому сеньору по прозвищу Красная Борода, которого, насколько я знаю, вы, по вполне веским причинам, ненавидите от всей души.

Никак не отвечая на все сказанное доном Сезаром, Пардальян мирно заметил:

– Знаете, о чем я думаю?

– Конечно, нет, – удивился Тореро.

– Так вот о чем я думаю: какая это удача для вас, что здесь нет нашего друга Сервантеса!

Тореро, все более и более поражаясь этим внезапным поворотам мысли, к которым он еще не успел привыкнуть, широко раскрыл глаза и невольно спросил:

– Почему же?

– Потому, – с иронией ответил Пардальян, – что, выслушав вас, он получил бы прекрасную возможность и вам тоже присвоить имя дон Кихота – мне он трубит о нем беспрестанно.

И, видя всевозрастающее удивление Тореро, шевалье добавил:

– Ну скажите мне, пожалуйста, откуда вы взяли, будто я ненавижу Красную Бороду?

– Клянусь честью, я слышал это в том коридоре, где меня так сдавили, что я никак не мог оттуда выбраться.

Пардальян пожал плечами.

– Вот как всегда искажают истину, – пробормотал он. – У меня нет причин сердиться на Красную Бороду. Уж скорее он желает моей погибели.

– Почему? – живо спросил дон Сезар. – Что такого вы ему сделали?

– Я? – произнес Пардальян со своим простодушным видом. – Да ничего. У меня создалось впечатление, что у Красной Бороды скверный характер. Он позволил себе попытаться подшутить надо мной. Я был совсем не против и на его шутку ответил на свой лад. Он рассердился. Ну что же мне теперь прикажете делать, раз он дурак?

«Какой необычный человек! – подумал Тореро. – Лишь величайший хитрец мог бы заставить его сказать то, что он говорить не хочет».

В этот момент чья-то рука приподняла портьеру, закрывающую вход в палатку, и к двоим приятелям решительно присоединилась некая личность.

– Э, да это мой друг Чико! – радостно воскликнул Пардальян. – Послушай, вот это великолепно! Черт подери, какой костюм! Посмотрите-ка, дон Сезар, на этот замечательный бархатный камзол, на эти рукава небесно-голубого атласа, на эти штаны, на эти кружева, на этот изумительный короткий плащ голубого шелка, подбитый белым атласом. Голубое и белое – клянусь честью, дон Сезар, ведь это ваши цвета! А этот кинжал на боку! Знаешь, Чико, у тебя такой торжественный вид! Я прямо глазам своим не верю – тебя ли я вижу?

Вопреки тому, что можно было бы подумать, Пардальян вовсе не шутил.

Карлик и вправду был великолепен.

Обычно он демонстрировал горделивое презрение к вопросам туалета.