Пройдя по рву осторожным шагом с четверть мили, я увидел впереди себя черную машину, припаркованную под деревом напротив забора. Я вынул пистолет и как можно бесшумнее приблизился к ней. Пистолет мне не понадобился - машина была пуста. Правда, мотор еще не остыл. Она была похожа на автомобиль, в котором я видел Гарланда на бульваре Фентон.

Едва отойдя от машины, я увидел тусклый желтоватый свет, пробивавшийся через деревья с правой стороны дороги. Я перелез через проволочную изгородь и обошел этот свет, оставаясь под прикрытием леса. Негустая поросль молодых деревьев нисколько не затрудняла моего продвижения, а влажная весенняя земля приглушала шаги. Я начал свыкаться с темнотой и мог различить основные очертания здания, которое обходил. Длинное приземистое строение, расположенное параллельно дороге, перед парадным входом - покрытая гравием площадка для въезда машин. С одной стороны здания выступало небольшое крыло, над которым высилась широкая труба, выпиравшая на улицу. Именно оттуда исходил свет. За сплошной занавеской из выгоревшей на солнце желтой материи промелькнула тень, и мне показалось, что я узнал бесформенную фигуру Керча.

Я отошел поглубже в лес и, продвигаясь с меньшей осторожностью, вышел по более широкому кругу к задней стороне дома - на открытое место с несколькими поленницами дров. Оттуда вела тропинка, возможно, к кухне. Я пошел по тропинке, пока снова не увидел свет, вырывавшийся из незанавешенного окна позади здания. Моя правая рука сжала рукоятку пистолета, а большой палец почти мгновенно снял его с предохранителя.

Вой, который поднимает койот в лунную ночь, может вывести человека из себя, но это бессмысленное завывание, которое по-настоящему пугает только суеверных. Визг ушибленной кошки тоже противен, но он быстро забывается. В мире много кошек, и они часто пронзительно визжат - какую-нибудь обязательно ударят. Конечно, людей в мире тоже масса, более трех миллиардов, и каждую секунду человек умирает. Абсолютная точность здесь не важна. Я видел сотню трупов, разбросанных по полю, и еще сотню полуживых людей, которые кричали, умирая. И все же истошный крик человека в агонии потрясает не только барабанные перепонки.

Я был уже у окна, когда прервался леденящий душу вопль. Я забыл о необходимости остаться незамеченным. Вопли раскололи ночь на две половинки, между которыми пролегла глубокая пропасть. Я был на стороне человека, которого мучили. На другой стороне находились люди, которые его мучили.

Джой Солт сидел на кухонном стуле вполоборота ко мне. Перед ним стоял Керч, а позади - Расти, он держал его за руки. Левое ухо у Солта повисло, как красная тряпка, кровь медленно капала на модный воротник. Рот - сплошное месиво. Его оголили от пояса донизу, и рубашку закрутили под мышки. Втянутый живот с полоской темных волос посередине трясся, как у побитой собаки. Половые органы посинели и съежились от страха.

Флорейн сидела в меховом пальто спиной ко мне почти у самого окна. Она не сдвинулась с места и не произнесла ни слова. За ее спиной стоял Гарланд, но единственное, что я мог видеть, - серый рукав его пальто. Вибрирующий белый свет от керосиновой лампы, стоявшей на столе, придавал комнате такой же безобразный вид, как плохо сделанная фотография.

Керч отложил тяжелую железную вилку, которую держал в руке, и взял со стола нож-секатор. Я почувствовал, что он собирается повернуться, и присел.

- Ты обезумел, - долетел ее голос. - Обезумел от тщеславия и ревности.

- Отнюдь нет, моя дорогая. Уверяю тебя, что сожаление, с которым я взираю на прекрасные деньки молодости, носит глубоко сентиментальный и мягкий характер. Ну и уж, конечно, я не стал бы ревновать стареющую суку вроде тебя, правда?

- Тебя пожирает ревность, - продолжала она.