Она отстранилась с изяществом танцовщицы.

- Тебе нужна еда, мой мальчик. И лучше не ходить на кухню. Кто-нибудь может увидеть тебя с заднего крыльца.

Дверь опять захлопнулась, она вновь оставила меня одного. Я услышал стук сковородки о плиту, шипение сала, звук разбиваемых яиц.

- Ты хочешь глазунью? - донесся ее голос.

- Можно слегка обжарить и с другой стороны, - отозвался я.

Пока кофейник заполнялся водой и яйца шипели в кипящем сале, я осмотрел комнату, где оказался. Особенно не на что было смотреть: диван и кресло от мебельного гарнитура, кофейный столик, портативный проигрыватель на подставке со стопкой пластинок рядом, журнальный столик, на нем номер "Мадемуазель", пара номеров "Лайф", дешевое издание исторического романа. Комната не казалась обжитой. На стенах не висело ни одной картины, нигде не было видно и фотографий.

Карла либо поселилась тут недавно, либо не собиралась оставаться надолго. Даже перелетная птица оставляет больше следов, чем было в ее гостиной.

Она вошла, неся в одной руке деревянный поднос, а в другой кофейник. Поставила поднос на кофейный столик рядом со мной, и я увидел тарелку с яичницей из четырех яиц и стопкой поджаренных хлебных ломтиков.

- Это выглядит великолепно! - воскликнул я. - Надеюсь, и ты немного закусишь?

- Так рано я не ем. Выпью немного кофе. Тебе кофе без молока?

- Никакого молока.

Я взял кусок яичницы и обнаружил, что действительно голоден.

Она сидела на подлокотнике кресла и поглядывала на меня через край своей кофейной чашки.

- Может быть, сделать еще? - спросила она через некоторое время. - Я разбила только четыре яйца с учетом, что ты не голоден.

- Я был не прав, - ответил я, съев последний кусочек поджаренного хлеба и выпив свою чашку кофе. - Но теперь я не голоден. В общем, сейчас чувствую себя уже неплохо.

- Я тоже чувствую себя ничего. Бог знает почему.

- Тебе не бывает иногда одиноко? - Не знаю, почему я об это спросил. Возможно, потому, что комната казалась неуютной или ее поза на подлокотнике кресла напоминала мне присевшую птицу, которая ждет только сигнала, чтобы сняться и пуститься в полет.

- Да нет, - ответила она после некоторой паузы. - Никогда не задумывалась об этом. Наверно, я вроде отшельника. Ужасно устаю от всех этих людей в клубе, от разговоров с ними и от всего прочего.

- Понятно, но я имел в виду не совсем это. Подумал, что вот ты приходишь домой, сама готовишь себе ужин и ешь в одиночестве...

- Я часто обедаю с Соней, ее комната дальше по коридору. Иногда с Фрэнси Сонтаг. Она живет прямо надо мной. Частенько хожу в кафе. Совсем неинтересно стряпать для самой себя. Знаешь, приготовить себе завтрак для меня целое событие. Мне противна сама мысль о том, чтобы хлопотать по дому. - Она соскользнула в кресло движением девчонки-сорванца, но при этом весьма грациозно.

- А между тем у тебя это неплохо получается.

Она беспокойно задвигала ногами, свисавшими с подлокотника кресла.

- Не очень-то приятно делать что-нибудь для самой себя. Я ежедневно трачу примерно час, чтобы привести в порядок ногти и еще час - на прическу. Но делаю это, просто чтобы убить время. Я не получаю от этого никакого удовольствия. Мне не нравилась черная работа в квартире у дедушки, но все же там я испытывала какое-то приятное чувство, которого у меня не бывает, когда привожу в порядок эту дыру. Иногда могу просидеть три или четыре часа подряд и не пошевелить пальцем. Может быть, я просто отпетый лодырь?

- Может быть. А может быть, это одиночество.

- Ты серьезно относишься к жизни, да?

- Не всегда. Просто ты на меня так действуешь. Думаю, что ты живешь неправильно.

- Послушай, Джонни, - произнесла она легко, но в голосе проскальзывало возмущение, - ты не собираешься опять завести ту же волынку?

- Я хочу сказать, что тебе не следует жить одной.