— Я через пару минут подойду туда. Ты машину мне отправь, но хочу ее один тащить в отдел.

— Сейчас дежурку подошлю….

Олег выпучил на меня глаза:

— А зачем ты сказал, что один.

— Так надо Олег, пошли.

Цыганка, худенькая, в яркой, темно-синей юбке, широченной юбке, широко расправленной, на всю ширину, скромно сидела на стуле, в дальнем углу первого этажа, у не работающего, ввиду ремонта, кабинета рентгенографии. Я быстро подошел к ней и с=коротко бросил:

— Пошли!

— Эй, куда пошли? — мгновенно окрысилась девица.

— В отдел.

— Я с ребенком, я не пойду.

На улице раздалось фырканье подкатывающего «УАЗика». Я не стал тянуть время, схватил цыганку за плечо, дернул так, что затрещал рукав ветхой кацавейки из потертого черного плюша, и потащил ее, под громкие вопли, на выход. Через минуту я забросил, не успевшую раздобреть, от жирной пищи и многочисленных родов, на заднее сидение дежурки, туда же подсадил ее девочку, своевременно прибежавшую на крики мамы или тети, утрамбовал из Олегом, чтобы ромалы не выскочили на ходу, и, помахав на прощание, бодро катящему по улице «УАЗику», пошел разбираться с цыганскими сокровищами.

Ну, что, за широким занавесом цыганской синей юбки, под стулом, покоились два джутовых мешка, килограмм на двадцать пять каждый, которые уже, воровато оглядываясь, тянули из-под, не остывшего после цыганской попки, стула два шустрых деда.

— Эй, отцы, а вам мамы не говорили, что чужое брать не хорошо?

— Так, мы просто посмотреть, товарищ сержант…

— Посмотрели? Отлично, давайте сюда.

Я подхватил раздутые от сигарет мешки, и потащил их на улицу. По дороге, оглянувшись, не видит ли кто, один мешок я забросил в заброшенную кабинку в подвале старой «хрущевки», а второй мешок честно отдал в отдел, разделив содержимое между дежурной частью и родной ротой.

Примерно через час, нас, с Олегом, привлек шум толпы, собравшихся у ступенек ЦУМа. Пробивший через столпившихся граждан, я оказался в первых рядах людей, образовавших большой круг. В центре стояли, о чем-то совещаясь, три девушки в черных трико, ближе к ступеням стояли два парня, устанавливающие металлическую растяжку с надписью на красном полотнище «Молодежная фольк-группа «Трубадуры». Девчонки закончили совещаться, и разошлись, образуя линию, синхронно и изящно, поклонились возбужденной публике, одновременно подняли скрипки, грациозно взмахнули смычками. Не, кто их учил, но барышни, одной из которых была Инна, успели хорошо потренироваться. И хотя, иногда, была некоторая асинхронность в их движениях, но публика, не привыкшая к танцевальным движениям музыкантов, была в восторге. Парни, скромно держащиеся сзади, подыгрывали на гитаре и кажется, мандолине, неловко притоптывая ногами на месте. А девчонки отжигали. Одетые в одинаковые, обтягивающие черные костюмы, они, не прерывая игру ни на минуту, кружились по площадки, иногда замирая в причудливых танцевальных па. Десять минут выступления промелькнули очень быстро. Какой-то высокий блондин, балагуря, пошел по кругу, держа в руках широкополую шляпу, с пришитыми маленькими колокольчиками, копию тех, что носили жевуны и мигуны в сказке о девочке Элле. Народ щедро кидал в головной убор монетки и купюры. Скрипачки, собравшись в кружок, что-то оживленно обсуждали. По их раскрасневшимся, но улыбающимся лицам, было видно, что своим выступлением девушки довольны. Я прошелся в бок, и встал напротив Инны. Через пару минут моя подруга подняла глаза и увидела меня.

— Привет — Инна с счастливой улыбкой подбежала ко мне: — как тебе показалось?

— Инн, вот честно, все просто супер. Сейчас никто так не делает.