— Клянусь богом! — проворчал он, стиснув зубы. — Я беру обет на свой счет! Аминь! Я сам заплачу за платье из золотой парчи для Смуглянки! Но Смуглянка на меня не рассердится, если, чтоб снять с нее мерку, я переменю ей сначала часовню?

Хуана, раскрыв рот, оторопев, сразу прекратила издевательство.

— А впрочем, — закричал Тома Трюбле, в свою очередь разражаясь смехом, — впрочем, если Смуглянка рассердится, то Богородица Больших Ворот сумеет испросить мне прощение…

Дверь с шумом захлопнулась за ним.

VII

В кабаке под вывеской «Танцующей черепахи», где в этот вечер выпивали Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, и Мэри Рэкэм, его любовница, и венецианец Лоредан, и флибустьер с Олерона, и уроженец Дьеппа, и много других авантюристов — все люди с весом, Тома Трюбле, войдя внезапно, произвел сенсацию, так как, в противоположность обычному своему поведению, которое часто бывало резким, но все же оставалось спокойным, Тома Трюбле на этот раз шел воинственными шагами и бросал вокруг себя свирепые взгляды. Дойдя до скамейки, он скорее упал на нее, чем уселся; заметив кружку, только что наполненную вином, он схватил ее и опорожнил одним глотком, причем никому не пожелал хотя бы доброго вечера. Удивленные флибустьеры прервали собственное пьянство и молча разглядывали прибывшего.

Тома, кончив пить, разбил яростным ударом кружку о стол.

— В чем дело? — решилась спросить Мэри Рэкэм, более скорая на язык, чем мужчины.

Но Тома ничего не ответил. Может быть, он и не слышал.

— Братья Побережья! — закричал он вдруг, обводя всех взглядом, сверкавшим, как молния. — Братья Побережья! Вам не надоело, как мне, протирать штаны о кабацкие скамейки и опорожнять кошельки, не зная, когда вам придется снова их наполнить! Если да — вы мои люди, а я ваш! Ну, допивайте кружки и очистим стол. Теперь слушайте меня все: кто из вас согласен подчиниться мне, как капитану, и подписать со мной договор на прекрасную и превосходную экспедицию, которая нас на веки вечные обогатит, если будет угодно Богу и нашим святым заступникам.

За мертвым молчанием, которым встречены были первые слова этой речи, последовала неистовая суматоха. Вскочив, как на пружинах, флибустьеры вопили от восторга, потрясая мушкетами, так как их обыкновением было не расставаться с ними нигде: ни в бою, ни в кабаке. В течение целых пяти минут шум был такой, что нельзя было расслышать ни одного слова. Но в конце концов пронзительный голос Рэкэм выделился в хоре остальных.

— Ура! — закричала она. — Клянусь господней требухой! Капитан Тома, я хочу быть в этом приключении твоим матросом, если ты мне не откажешь! И я последую за тобой всюду и пойду, куда ты пойдешь, на жизнь и на смерть, и даже в самое пекло ада!

Остальные, вопя и ругаясь, вторили ей. Тома, с гордостью вспоминая, как недавно собственная его команда на «Горностае» поднимала такой же невероятный шум в часы, предшествующие каждому выигранному сражению, почувствовал и на этот раз, что его сердце наполняется воинственной и торжествующей радостью. И только обождав довольно долгое время, ударил он кулаком по столу, чтобы водворить молчание.

— Кто-нибудь из вас, — спросил он, — знает, понаслышке или потому, что сам там побывал, некий город в королевстве Новой Гренады, который называется Сиудад-Реаль?

— Я, — ответил венецианец Лоредан, поднимаясь со своей скамьи.

И так как он пил в самом конце кабака, он подошел к Тома и уселся прямо на тот стол, за которым сидел капитан. Обрадованный Тома ударил его по ляжке.

— Итак, — сказал он, — ты, брат Лоредан, ты знаешь Сиудад-Реаль в Новой Гренаде?

— Да, клянусь святыми Марком и Львом! — подтвердил венецианец.