|
Ни один укрепленный монастырь не преградил им дорогу. И в самом конце длинного ночного пути по тридцати переулкам, извилистее любого тупика Сен-Мало, армия, наконец, уперлась в закрытые ворота, за которыми находился ров с поднятым откидным мостом. По ту сторону, во мраке, высилась стена барбакана. Ни ворота, ни ров не задержали флибустьеров. Тридцать солдат, найденные в барбакане, были повешены, для примера, и армия кинулась дальше. От барбакана к замку вел ступенчатый подъем, по которому быстро вскарабкались; и не успели растерявшиеся защитники опустить решетку, как уже Тома первым бросился в укрепление и заработал саблей. И враги опять разбежались. Тогда вся армия присоединилась к своему начальнику, который, по обыкновению, не получил ни малейшей царапины. И казалось, они в самом деле победили. Большая часть крепости была захвачена. Плацдарм был свободен и беззащитен.
Оставалось только раскусить и проглотить редут в качестве десерта к этому знатному ужину, так быстро и прожорливо истребленному… Тогда Тома Трюбле, по прозванию Тома-Ягненок, обтерев о штаны свои руки, красные от вражеской крови, повернулся вдруг к своим, разыскивая взглядом английского флибустьера Краснобородого. — Брат Бонни, — сказал он, заметив его, и голос его звучал хрипло, как у пьяного. — Брат Бонни, женщина здесь? — Ну да, провались я на этом месте! — выругался флибустьер. В тот же миг два черных невольника вышли вперед, таща за нежные связанные и скрученные руки женщину, о которой шла речь, Хуану. По приказанию командующего пленница сопровождала армию в течение всего штурма. Таким образом, она собственными глазами видела победу авантюристов, поражение испанцев, словом, весь разгром, развал и гибель этого города — почти родного ей города, который она так часто и с такой гордостью превозносила, который она считала навеки неприступным, — этого города, который триста босяков, триста разбойников… взяли и завоевали, проглотили — без боя, на ходу, шутя. И в то время, как черные невольники, приставленные к ней, подталкивали ее или переносили от одного препятствия к другому, среди стольких горящих зданий, стольких нагромождений человеческих трупов; в то время, как она не переставала видеть во главе этих неотразимых флибустьеров того страшного человека, который их вел, Хуана, разбитая от усталости, полумертвая от ужаса, чувствовала, как мало-помалу ее покидает все ее былое мужество и вся ее кичливая гордость, и она становилась жалкой, безжизненной вещью, бессильной и безвольной, почти бесчувственной… Среди обширной палаты, расположенной перед плацдармом, в толпу окровавленных и ужасных авантюристов, к ногам начальника бросили негры эту безжизненную вещь, Хуану. Она не издала ни стона, ни крика. Обессиленная, она не двигалась с места, устремив на Тома Трюбле расширенные и тусклые глаза. Тот, еще опьяненный битвой и торжеством, пошел прямо на нее и придвинулся вплотную. — О! — зарычал он. — Вот и ты, девственница! Ладно! Знаешь ты, где сейчас находишься? Полно! Не ломай голову! Я сам тебе скажу: ты в Сиудад-Реале Новой Гренады, в Сиудад-Реале, который я взял, ты в замке Сиудад-Реаля! Гляди: вот плацдарм, вот редут! Гляди, гляди же! Мавританская колдунья! Там, в этом редуте, укрылись твои отец, брат, жених, еще живые; и ты знаешь, что мне известны имена всех троих. Теперь смотри сюда! Сюда! На перила этого балкона! Здесь я сейчас повешу жениха, брата и отца! Клянусь Богом, который тому свидетель, клянусь Богоматерью Больших Ворот, удостоившей меня победы, и клянусь Равелинским Христом! Он повернулся к своим флибустьерам, слушавшим его с большим изумлением: — А теперь, Богу хвала! Братья Побережья, вперед! На редут! Все ступайте за мной, до самого конца. Он схватил веревку, которой были связаны руки пленницы. |
