* * *

Он прожил нелюдимым, с глазу на глаз с одной лишь Хуаной, которую он принудил жить так же нелюдимо. И, действительно, ни разу за все это время не видела она человеческого лица, если не считать трех ее невольниц-мулаток. Да и то одну из этих невольниц Тома убил в минуту гнева и, убив ее, решительно отказался купить другую: «Довольно двух сводниц, и эти-то две лишние».

«Горностай» эти восемь недель стоял на якоре у острова Вака, ни разу не снявшись для каперства или крейсерства. И Луи, постоянно моля Бога о спасении их всех, не знал, радоваться ли ему столь долгой передышке от кровавых обычаев предшествовавших недель или еще больше трепетать за будущее, опасаясь всего этого мрачного одиночества, в котором замкнулся Тома: ибо Тома, бесспорно, должен был когда-нибудь выйти из него, ужаснее и смертоноснее прежнего.

Так й случилось на самом деле, как это и предвидел Луи Геноле. В некий сентябрьский вечер, — надо было справиться в календаре, чтобы отличить сентябрь от января или от марта, так как все времена года одинаково жгучи и ясны в Вест-Индии, — в некий, стало быть, вечер матросы, занятые по обыкновению выпивкой и игрой, сильно подивились, заслышав неожиданно голос капитана, которого мало кто решался ослушаться. Тома, повелительный, обуреваемый странной и внезапной торопливостью, распоряжался отходом. По его приказанию якорь был поднят, паруса отданы, выбраны, поставлены, реи обрасоплены — и двинулись в путь. Через три дня на траверсе Кай де лас Досе Легвас остендский трехмачтовик, груженный в Картахене Индийской и направлявшийся в Европу, попался навстречу, был атакован, захвачен. И Тома проткнул своей собственной шпагой всех остендских парней за то, что один из пятнадцати перед тем, как сдаться, выстрелил из пистолета…

* * *

И в этот же вечер команда, распевая на палубе при лунном свете, увидела снова, как видела столько раз и раньше, как капитан и капитанова подруга, верно, помирившись, — если только они вообще ссорились, в чем, в конце концов, никто не был убежден и уверен, — стоят прислонившись вместе к фальшборту на юте и вместе смотрят на море. Их тесно прижавшиеся друг к другу тела, казалось, слились в одно…

* * *

Снова началась бродячая жизнь, жизнь самого что ни на есть открытого моря; жизнь свободных людей, каковы флибустьеры, кавалеры океана, рыцари удачи…

Как это было и прежде, Хуана снова стала настоящим капитаном, а Тома настоящим помощником, хотя, пожалуй, помощником менее послушным, чем раньше, и иногда решавшимся на неповиновение…

В остальном это был тот же Тома, только говорил он еще более отрывисто, еще более хрипло и для того лишь, чтобы отдать приказание, никогда больше не болтая, не беседуя. Не видно было больше, чтобы он подходил к Луи Геноле и дружески с ним разговаривал, как в былое время. Всего лишь два-три раза, проходя случайно мимо помощника, он положил ему руку на плечо, не больше. И как-то утром, выйдя из своей каюты подышать первым утренним бризом, — матросы впоследствии припоминали это во всех подробностях, до того показался им этот случай удивительным, — он подошел к румпелю, где стоял Геноле, следя за компасом, и внезапно обхватил его руками, обнял три или четыре раза, беспрерывно повторяя во время объятий: «О, брат мой, Луи, брат мой, Луи!«…Но на этом дело и кончилось.

* * *

Между тем вынужденный возобновлять запас воды и провианта, «Горностай» не мог обойтись без заходов в порты. Он несколько раз забирался в устья рек на побережье континента, где, под прикрытием громадных американских акажу, кораблю легко исчезнуть вместе со своим корпусом и рангоутом и наилучшим образом укрыться от всяких вражеских взглядов.