И понемногу стало казаться мне — так сливались мы с тобою, — что я и ты стали одним, что ты вошла в меня, как мой сон.

И когда он кончил, он тихо положил руки мне на плечи и посмотрел мне в глаза таким нежным взглядом, что я задрожала и опустила глаза…»

Он слушал очень внимательно.

— Это очень мило, — из вежливости сказал он. Как все англичане, он мало понимал в музыке.

— Очень мило, — повторил он. — А главное, вы превосходно играете.

Она молчала, еще не отнимая рук от клавиш. Он счел необходимым выказать любознательность.

— Чье это?

Она назвала поэта и музыканта.

Он повторил знаменитые имена:

— Мсье Луис и мсье Дебюсси!.. О, это, действительно, значительная вещь.

Он встал.

Подошел к ней сзади и наклонился, чтобы поцеловать затылок чистейшего янтаря:

— Вы прекрасная артистка.

Она засмеялась недоверчиво и скромно:

— Только посредственная ученица. Я не верю, чтобы мое пение доставило вам хоть какое-нибудь удовольствие…

Он запротестовал:

— Огромное удовольствие!.. Я прошу вас спеть мне еще…

Она заставила себя просить.

Он настаивал:

— Да… и на этот раз — спойте мне японскую песню.

Она слегка вздрогнула. После короткого молчания ответила:

— У меня нет японской музыки в моих нотах: да ведь ее и нет для рояля.

— Возьмите ваш кото…

Она вскинула на него широко открытые глаза:

— Здесь нет кото…

Он перестал улыбаться. Он был англичанин, мало склонный к мечтательности и сентиментальности. Но многие века цивилизации все же утончили его расу. И он не мог в жизни пройти мимо ее необыкновенных минут, не заметив их величия или тайны.

Она сказала: «Здесь нет кото». Кото — это нечто вроде старинной, почтенной арфы, играть на которой в древние времена разрешалось только благородным японским дамам и куртизанкам высшего разряда. Рожденная в такой семье, какой была ее семья, маркиза Иорисака, разумеется, училась играть на кото с самого детства. И, конечно, в ранней юности она усидчиво занималась тем, что перебирала звучные струны крючочком из слоновой кости. Но пришли новые времена… И — «здесь нет кото».

Герберт Ферган, отогнав задумчивость, еще раз поцеловал нежный затылок своей любовницы:

— Митсу, мое любимое маленькое существо, все-таки спойте мне!

Она согласилась.

— Ну хорошо… Я спою. Хотите очень старинную танку? Вы знаете, что такое — танка? Это древнее стихотворение в пять строк, которыми обменивались когда-то между собою принцы и принцессы при дворе Микадо или Шогуна… Этой песенке — тысяча лет. Я ее выучила еще ребенком… И, забавляясь, перевела ее на английский язык…

Пальчики ее забегали по клавишам, импровизируя какую-то странную и печальную мелодию. Но она не пела. Точно колебалась. Чтобы заставить ее победить свою нерешительность, Ферган опять поцеловал теплую бархатистую шейку.

Нежный голосок медленно и тихо запел:

Она замолчала и сидела не шевелясь.

Герберт Ферган, стоявший рядом, хотел ее опять поблагодарить поцелуем.

В эту минуту кто-то заговорил в глубине гостиной:

— Митсуко, зачем вы поете эти нелепые песенки?..

Герберт быстро выпрямился. На висках у него выступил холодный пот. Маркиз Иорисака вошел бесшумно. Видел ли он?.. Что он видел?..

Он, очевидно, не видел ничего. Потому что он заговорил совершенно спокойно:

— Митсуко, вы сегодня не будете обедать с нами?..

Она встала. Ответила, опустив глаза в землю:

— Да, я немножко устала.