— Теперь вы знаете все, что вам надо было знать, — прервал его Чеу Пе-и. — Удостойте теперь закурить, как подобает, трубку из черного бамбука.

Когда они выкурили, он прибавил:

— Пламя в лампаде тухнет…

Прислужник заторопился, принес сосуд с маслом и зажженный факел.

Тогда Фельз вспомнил, что написано в «Киу-Ли»: «Вставайте, когда приносят факелы».

И с обычным церемониалом начал прощаться.

XXXII

Дождь перестал. Зловещая окраска туч исчезла: там и сям их пронизывали стрелы солнца. Поля, еще зеленые под свежей влагой и уже золотые от света, опять надели свой весенний наряд.

Жан Франсуа Фельз шел медленно, всеми легкими вдыхая живительный запах земли и насыщая глаза чистым сиянием дня.

Спустившись с лестницы Диу Джен Джи, он спохватился, взглянув на часы:

— Уже половина четвертого!.. Э, только-только время отправиться на холм Аистов — или я никого дома не застану…

Он поспешил выйти на людные улицы, где можно, иногда, найти случайные курумы.

— Пренеприятная обязанность!.. — думал он. — Бедная крошка… Все равно, мне ее жаль от всей души. И кого бы она ни оплакивала — Герберта Фергана или Иорисака Садао — я всецело ей сочувствую…

Он опустил голову. Он вдруг припомнил «гарден-парти» на яхте и м-сс Гоклей, и принца Альгеро…

— Увы!.. — подумал он. — Быстро кидается европейское вино в голову мусме, даже если эта мусме — маркиза…

На улице Мегасаки курумы не было. Не было и на улице Хиробаба. Фельз вышел на неизбежную Мото-Каго маши… Огромная толпа теснилась и толкалась на улице, и не надо было особенно знать привычки японской толпы, чтобы сразу заметить: она была вне себя и потрясена чем-то необычайным. Весть о громадной победе, одержанной вчера, распространилась только что в Нагасаки. Уже каждая лавка, каждое жилище, каждое окно поспешно расцвечивались флагами и знаменами. Безумно возбужденная, опьяненная гордостью и торжеством, толпа забыла национальную умеренность и благоприличие и выражала свою радость почти так же несдержанно, как наша западная чернь. Крики, пение, процессии… Схватки и почти что драки… Исступленные и даже, может быть, пьяные — все тут было налицо. Фельз, пробираясь через улицу, чтобы попасть на набережную, чуть было не упал: две мусме, бежавшие со смехом, с растрепавшимися в беспорядочные космы обычно красивыми прическами, едва не сбили его с ног.

— Увы!.. — опять подумал Фельз. — Поистине неважно, победит ли новая Япония старую или новую Россию…

Одни курумайи на набережной не утратили своей обычной учтивости, и когда Фельз произнес магические слова: «Иорисака кошаку», началось большое соревнование между рысистым народом — кто будет иметь честь отвезти высокородного иностранца к благородному маркизу.

ХХХIII

В будуаре помпадур, между эраровским роялем и зеркалом в золоченой раме, ничто не изменилось. В открытые окна вливался солнечный свет, придавая всему какой-то праздничный вид и усеивая драгоценными камнями цветы в вазах. Фельз заметил, что это были не ветки цветущих вишен, как прежде, а американские орхидеи.

— Как знать?.. — с внезапной горечью подумал он. — Здесь побывала Америка… И, может быть, даже на долю Герберта Фергана не достанется ни одной слезинки?.. Тем лучше… и тем хуже.

Он подошел к окну и рассматривал миниатюрный садик, с его скалами, каскадами и лесами для лилипутов. Вдруг позади него голосок, которого он не позабыл, певучий и нежный, слабый, как птичье щебетание, повторил фразу, встретившую его здесь — в этой самой комнате — полтора месяца тому назад:

— О!.