Бенедетто Гримальди вызвал Донато как одного из своих во­енных советников, чтобы тот осмотрел новые укрепления на предмет удобства вести с них бой в случае нападения врага. Кафа, надежно защищенная с моря, сильная искусством генуэз­ских мореходов, не раз подвергалась разрушительным атакам с суши, а потому должна была постоянно заботиться о своих укреплениях.

По поручению консула Донато привозил для отделки ба­шен особый мелкозернистый камень охристо-серого оттен­ка, который добывали в предгорьях поблизости дороги на Солхат.

Обязанности службы, порой обременительные, отнимали время, но зато помогали заводить влиятельных друзей и заклю­чать выгодные договора.

Однако на этот раз за две недели пребывания в Кафе Донато так соскучился по жене и детям, что не хотел более задерживать­ся лишнего дня. И потому он был не на шутку раздосадован, когда утром Бенедетто Гримальди заговорил с ним о том, что надо бы поехать к хану Тохтамышу в Солхат и разведать, что он замышляет в отношений генуэзских владений. Тохтамыш зна­чительно усилился и загордился после успешных сражений в Москве и на Кавказе и теперь даже послал к мамлюкскому сул­тану своего крымского бея Хасана ибн Рамазана, которого при­няли в Египте с большим почетом. Естественно, консул был обеспокоен усилением непредсказуемого восточного деспота, чья ставка располагалась столь близко от Кафы.

Но Донато, уже настроившемуся на возвращение в Подере ди Романо, не хотелось ехать в Солхат. Чтобы отделаться от до­садного поручения, он заверил консула, что сейчас Тохтамыш для Кафы не опасен, поскольку есть сведения, что он собира­ется в ближайшее время воевать где-то в Закавказье, а потому поездку в Солхат вполне можно доверить Кристофано — по­мощнику Донато.

Договорившись таким образом с Бенедетто Гримальди, До­нато наутро собирался отправиться в свое поместье, где толь­ко и мог по-настоящему отдыхать душой и телом.

Поднимаясь от морского фасада крепости наверх, он подо­шел к мосту, переброшенному через ров, и оглянулся на при­брежную часть города, залитую пурпуром осеннего заката. Сен­тябрь был теплым, как шесть лет назад, когда он впервые ступил на таврийскую землю и встретил девушку, ставшую его судьбой...

Не успел Донато перейти мост, как сзади его тронула чья-то рука и раздался знакомый грубоватый голос:

— Мессер Донато, позвольте вам сказать!

Неожиданным собеседником оказался трактирщик Фестино из «Золотого колеса». С тех пор как из Кафы в Геную уехал один из совладельцев таверны — Лукино Тариго, бывший кор­сар, с которым Донато связывали приятельские отношения, единственным хозяином «Золотого колеса» стал пожилой вдо­вец Гульельмо Ванитози. Он был не то дальним родственни­ком, не то опекуном девицы Бандекки, которая благодаря сво­ей привлекательной наружности и веселому нраву пользовалась успехом у мужчин и сделала таверну весьма известной в Кафе. Но, впрочем, самой Бандекке это не придало доброй славы; как она ни старалась, ей не удалось заполучить в мужья ни До­нато, ни Лукино Тариго, ни других молодых благородных дво­рян. В конце концов она довольствовалась ролью законной хо­зяйки «Золотого колеса», женив на себе Гульельмо, который в последние годы стал совсем слаб головой и безропотно отдал бразды правления таверной и гостиницей в руки своей ново­испеченной жены. Теперь Бандекка полностью заправляла в «Золотом колесе», а старый верный Фестино был ее главным помощником.

Остановившись, Донато вопросительно посмотрел на трак­тирщика, и тот вполголоса затараторил:

— Синьор, в нашей гостинице сейчас остановился мессер Лукино Тариго, и он хочет с вами встретиться.