— Это не было из-за обета безбрачия, — перебил Мэтт. — Не так просто.

— Ааа. Ты полагаешь, что целибат это просто, да? И сколько ты его держал?

— Включая семинарию, шестнадцать лет.

— Становится все труднее, — сказал отец Эрнандес, отклоняясь назад, чтобы выпить еще. — Не обет безбрачия, а все. Увеличивать благосостояние, идти в обход правил, когда вокруг так мало монахинь и других священников. Раньше мы тянулись к духовенству – к преданным сотням тысяч, присягнувших бедности, целомудрию и послушанию. А теперь у нас сплошные заботы и растраты и никаких ресурсов.

— Я вижу крушение надежд приходской жизни, отец.

— Да. Пришел, увидел и ушел. Не как Цезарь, а? Никакой победы, сплошной расчет, твой расчет, твой и твоего прихода, расчет на епископа, который даже имени твоего не знает до тех пор, пока ты не впутаешься в какую-нибудь нелицеприятную историю с абортом или отношениями с подростком, или не обесчестишь свою рясу, пролив на нее каплю алкоголя.

Мэтт вздрогнул от такого агрессивного тона:

— Должен ли епископ услышать о вас?

— Уже услышал, я полагаю. Повсюду шпионы. «В последнее время отец Эрнандес немного выпивает. Возможно, вам стоит отослать его куда-нибудь, просохнуть». Если б только это было самым дурным.

Мэтт снова отпил из стакана, гадая, должен ли он думать на неприличности с женщиной или какой-нибудь случай с абортом. Но отец Эрнандес сам ответил.

— Женщины никогда не были моей слабостью, — заявил он с удовлетворением пьяного человека почти так же, как обычный человек мог хвастаться обратным. — Не секс, и никогда бутылка, до недавнего времени. Сестра Серафина рассказала тебя о странных звонках бедной старой Монике и позже мисс Тайлер, в которой было столько великодушия, несмотря на мой гнусный недостаток оного в отношении кошек?

Мэтт молча кивнул. Отец Эрнандес облокотился на стол, держа стакан обеими руками.

— Ты все еще соблюдаешь тайну исповеди? — спросил он, глядя в глаза Мэтту и сквозь них. Взгляд его был острее и пронзительнее лазерного луча.

— Я оставил пост официально, я не уходил просто, как делают многие. Я… подвергся секуляризации. Я больше не священник. Я не могу соблюдать то, что больше не практикую.

— Ты можешь относиться ко всему, что я говорю, с такой же серьезностью, можешь поклясться хранить секрет вечно, как самую ценную информацию, как делают адвокаты или психиатры.

— Для меня долг больше не несет духовной нагрузки, — возразил Мэтт.

— Но если бы я попросил тебя… вернуться к той степени конфиденциальности, ты бы сделал?

— Мне бы пришлось, — грустно ответил он.

Он ненавидел, когда его просили сыграть полусвященника, но он также понимал, что для отца Эрнандеса это был единственный способ довериться ему.

— Если б ты был моим исповедником, — продолжал отец Эрнандес, — я бы начал свою исповедь вот так: «Отец, прости меня за то, что я не согрешил», — тут он засмеялся на легкое смятение Мэтта, замешательство, которое появилось на его лице. Потом вздохнул глубоко и продолжительно и сказал: – Ты знаешь, что в монастырь поступали анонимные звонки? Еще я получал письма.

— Письма?

Отец Эрнандес на секунду исчез за столом, когда с усилием выдвигал еще один старый, несговорчивый ящик. Появившись снова, он держал в руках большой конверт, но прежде чем открыть его, наполнил свой стакан и протянул бутылку Мэтту.

— Я в порядке, — сказал Мэтт, заметив свой почти нетронутый стакан и легкое выражение иронии на своем лице в этот момент.