Пегги снова и снова просматривала завещание. Вдруг лицо ее сморщилось хуже старого поддерживающего чулка:

— Ох, Темпл, ты не понимаешь, ты не можешь понять, что это для меня значит.

— Я понимаю: теперь вы знаете, что не всегда находились за бортом.

— Нет! — Пегги сжала руку Темпл и потянула, присесть рядом с ней. — Я не могу рассказать сестре Серафине, но… — свободной рукой она ударила себя по лбу, как будто пыталась встряхнуть мысли, чтобы те пришли в порядок. — Темпл!.. Ох, это поразительно. Ты не знаешь, а сестра Серафина не может знать, ведь ее не было тогда рядом в монастыре. Я жила с тетей Бландиной в 1959, почти год. Здесь, в этом доме, еще до… кошек.

— Вы приехали сюда и жили с ней?

Пегги кивнула.

— И вы ходили в церковь Девы Марии Гваделупской?

— Да, какое-то время.

— Какое?

— До того, как случился скандал, — горько ответила Пегги. Ее измученные глаза смотрели прямо на Темпл. А потом эта пятидесятилетняя женщина с седыми кудрявыми волосами сказала: – Я забеременела. Мне было пятнадцать, и я забеременела. К тете Бландине меня отправили родители, чтобы дома никто больше не узнал. Отослали подальше, в другой город… меня и моего ребенка.

— О, Пегги, мне так жаль!

— Ты представления не имеешь, какие были тогда времена. Все молчком. Такой стыд, — Пегги поджала губы, свернув обратно завещание. — Такое грязное дело. Тайные роды. Мне с ребенком приходилось все время оставаться здесь, чтобы никто ни о чем не подозревал. У меня даже была повивальная бабка – мексиканка, — она слабо улыбнулась Темпл, которая в эту минуту пребывала в серьезном шоке. — Роды прошли легко. Мне было всего пятнадцать. И с ребенком все было в порядке: его отдали кому-то на усыновление. Обещали ему хороший дом и верующую семью. Бесплодная пара, которая очень хотела детей, взяла его… Моего ребенка.

— Пегги…

— По-другому быть не могло. Все были так разочарованы мной. Я была такой хорошей девочкой, с хорошими оценками. Они не хотели знать, кто, почему. Я была такой хорошей девочкой.

— Вы и есть! — не думая, ответила Темпл. Она хотела только одного: чтобы поскорее вернулась сестра Серафина, чтобы пришел Мэтт, или кто-нибудь, кто знает, как нужно разговаривать с тем, у кого разбито сердце, хотя и понимала, что это откровение стало возможным благодаря разнице в возрасте и бреши в религиозных устоях.

— Сегодня люди более реалистично смотрят на такие вещи, — продолжала Пегги. — Тогда было просто мрачное средневековье. Все скрывалось, во что бы то ни стало. Я должна была забыть обо всем… о своем ребенке.

Никогда еще Темпл не чувствовала себя такой неполноценной. У нее никогда не было детей. Никогда не было религии. Она говорила с Пегги, как неопытный житель обратной стороны Луны. Единственную потерю, которую ей пришлось испытать, это исчезновение Макса.

— Вы когда-нибудь… пытались найти его? — прошептала Темпл.

Пегги покачала головой:

— Я пыталась забыть, как мне было сказано. Я думала, они ненавидят меня. Думала, никогда меня не простят. Я даже потом ужасно злилась на тетю Бландину, которая меня укрывала, и на ее кошек тоже. Она не могла оставить моего ребенка, зато могла снова и снова, годами открывать двери, чтобы взять еще больше кошек. Мы никогда об этом не говорили, а мои родители умерли так скоро после этого события, всего через семь лет. После своей смерти они все оставили ей, тете Бландине. Я думала, что это было… мое наказание. И я не хотела даже поднимать эту тему, не хотела говорить об этом, думать, искать кого-то! Кроме… котов.