— Я знаю об этом, — вставила Темпл. — У отца Эрнандеса совершенно глупое мнение относительно того, что Господь не хочет видеть кошек на небесах. Если бы мисс Тайлер увидела бедного Черныша Луи, уверена, она поняла бы главное. Только те, у кого есть душа, реально чего-то стоят, — торжественно добавила Темпл, задумавшись о душе Мэтта.

— Это таинство… называется помазанием больного. Раньше его связывали со смертью. Сегодня церковь подтверждает исцеляющую природу этого ритуала и разрешает его выполнение без соблюдения строгих правил. Ты была так удивлена им, потому что немногие католики становились его свидетелями, даже сегодня, и еще потому, что ты ярый унитарий. Из всех таинств оно – самое сокровенное, и для некоторых – самое пугающее. На набожную католичку, такую как мисс Тайлер, омовение оказало сильный исцеляющий и успокаивающий эффект, как ты могла видеть. Сестра Серафина была права: оно было ей необходимо, она также была права в том, что отец Эрнандес только расстроил бы ее, была права даже, что позвонила мне. Женщина поколения мисс Тайлер не приняла бы, если б обряд проводила монахиня. Для них доктора и священники как боги, — он устало рассмеялся этим заблуждениям. А потом сказал так, словно убеждал сам себя: – Я был частью необходимой физиологической силы таинства, также как и его духовного аспекта.

— Но мисс Тайлер враждует с отцом Эрнандесом! Как она может, раз такая набожная католичка?

Мэтт улыбнулся. Его первая настоящая улыбка за все утро!

— Набожные католички, как никто другой, считают себя избранными, нет, даже обязанными выявлять ошибки своих приходских священников.

— Ох, наверное, невесело быть приходским священником.

— Нет.

— А ты был?

— Какое-то время.

— О.

Официант принес из кухни два больших овальных блюда с горками еды. У мексиканского лакомства были землистые, без особых цветовых излишеств, оттенки: от желтого и красного до коричневого. Четкой формы тоже не было – ингредиенты были порублены очень мелко, чтобы легко усваивались. И все же это было, как… Темпл искала верное определение, чтобы отдать дань этой вкуснотище… Это было, как «Мням-ням-ням». Особенно когда «мням-нямка» в твоем желудке танцует «трям-трямку».

Когда официант ушел, Мэтт и Темпл с благоговением изучили свои тарелки.

— Как много еды, — сказал наконец Мэтт. — Не знаю, хватит ли моего желудка.

— Одна ложка, и ты поймешь. В этом и есть весь прикол мексиканской пищи – проверка выносливости.

Он слабо улыбнулся и вылил ложку сальсы на свою яичницу. Темпл убедилась, что ее яичница была полностью покрыта зеленым соусом, а потом приступила к трапезе.

Кто бы мог подумать, что мелко порубленные овощи бывают такими острыми? А этот омлет, неважно, сколько его взбивали, — таким питательным?

— Неплохо, — признал Мэтт.

Теплая еда и горячий кофе, комбинация горького и огненного вкусов – мексиканская кухня в восемь утра (странновато, да?) воскресила их обоих, как и надеялась Темпл. Невозможно было делать перерывы в еде, когда все внутри так горело. Темпл пыталась погасить огонь картофельно-луковым хашем и кинзой.

В течение нескольких благословенных мгновений они могли даже просто есть. А когда пришлось взять передышку от этих кулинарных фейерверков, оба отклонились на спинки, словно молча сговорились. Темпл первая прервала молчание. Снова. Она всегда это делала – торопилась там, где дурочки держали бы рот на замке.