— В половине пятого.

— Значит, на кота напали до четырех.

Еще кивок. Явно он не был так заинтересован в хронологии ночных событий, как она.

— Темпл, тебе, наверное, любопытно…

— Сейчас я выше всякого любопытства, — выпалила она. Нет ничего хуже, чем желание все знать, словно ты бывший репортер. А она крайне нуждалась в информации. — Я слишком устала, хотя и любознательна от природы…

— У тебя есть право знать, — начал он, снова отклоняясь на спинку стула, когда перед ним ставили тяжелую белую фарфоровую чашку, наполненную до краев темным, густым, как патока, кофе.

— Молоко, пожалуйста, — попросила Темпл официанта перед тем, как развернуть свою салфетку и вытащить ложку. Сколько он еще будет тянуть?

Прибыл маленький голубой молочник, официант удалился. Темпл налила белую струйку себе в кофе и размешала, пока черный цвет не смягчился. Чашка была переполнена. Ей пришлось отпить немного прежде чем добиться идеального сочетания вкуса и правильного оттенка.

— У меня нет никаких прав знать что-то, — сказала она через мгновение. — Разумеется… — Темпл вздохнула, — учитывая мое дикое воображение, в твоих интересах было бы преградить ему путь, а то разгуляется.

Он отпил дымящийся кофе, словно пытался набраться колумбийской отваги:

— Я был священником.

Три маленьких слова. Услышав их, Темпл пришла в оцепенение, в котором прибывал и сам Мэтт с самого звонка сестры Серафины. Она запала на священника – после полного фиаско с Максом? О, неееет!..

— Ты должен понять меня, — выдавливала она слова. — Я – выпавший из обоймы унитарий. Мы знаем обо всем по чуть-чуть и очень мало о чем-то конкретном. Ты был священником?

Он кивнул.

— Э… Священник-епископал?

Он покачал головой, но не мог не улыбнуться надежде в ее голосе:

– Нет.

— Нет, — Темпл пристально разглядывала свою чашку, потом добавила еще молока, чуть ли не через край. Надо было сконцентрироваться на том, чтобы не пролить ни капли, пока она поднимает и подносит кофе к губам. Темпл внутренне проговаривала маленькую молитву: хоть бы не пролить, хоть бы не пролить переполняющие ее сомнения. — Не думаю, что Дева Мария Гваделупская сильно почиталась в Епископальной церкви. Но у них есть монахини, я полагаю, и они зовут их «сестрами»?

Мэтт кивнул:

— Ты знаешь больше, чем сама думаешь.

— Но ты был католическим священником?

— Да.

— С традиционными обетами ммм… бедность, целомудрие, послушание?

— Да.

— И воздержание?

Он очень старался не выдать стеснения:

– Да.

— И теперь ты официально не священник?

— Да.

— Но если ты был священником, почему сестра Серафина позвонила тебе? Почему она не попросила этого невидимого отца Эрнандеса, о котором все говорят, но никто не видел? И почему бывший священник исполняет… какой-то обряд? — Темпл понимала, что волна ее вопросов была своего рода отрицанием. Пока она только отвергала, как бедный, сбитый с толку Петр в саду. — Я знаю, ты не хотел этого делать. Ты теперь… лишен права проводить их? Это… не грех?

Мэтт придвинулся ближе, обхватив руками чашку с кофе, будто защищая ее или пытаясь согреться:

— Это субъективное мнение, ситуация довольно деликатна. В крайних случаях, когда, скажем, человек умирает, сестра Серафина могла бы провести обряд сама. Даже светский человек может. Но если состояние этого человека скорее неопределенно, и священник доступен… Отец Эрнандес не был.