— Понял. Благодарю, курсант. Иди к своим. — Голос Павла Ивановича был ровным, но с прохладцей. Курсант, радый, что отделался, бросился прочь.

Павел Иванович снова посмотрел на метку, потом на меня.

— Видишь, Громов? Ставки повышаются.

Мы подошли к «спарке». Техники уже сняли чехлы, проверили, доложили подполковнику о готовности. Павел Иванович повернулся ко мне. В его взгляде не было уже ни сомнений, ни гнева. Была сосредоточенность инструктора перед ответственным полетом.

— Давай, Громов, покажи класс — сказал он тихо. — Не мне — им. — Он кивнул в сторону толпы, где выделялась фигура лейтенанта Орлова.

Я не сдержался. Широкая, открытая улыбка сама растянула мои губы. Не бравада. Не вызов. Чистая, неподдельная радость предвкушения полета, уверенности в своих силах и в своей машине.

— Обязательно покажу, товарищ подполковник! Не сомневайтесь.

Он лишь хмыкнул, махнул рукой, давая знак занимать место в передней кабине. Я развернулся к задней кабине. Техник уже ждал у ступеньки. Взгляд скользнул по полосе к «блину», к крохотному темному пятну фуражки.

Цель. Риск запредельный. Азарт закипал в крови, острый и холодный.

«Ну что ж, господин лейтенант Орлов, — подумал я. — Получите ваш „подвиг“ и распишитесь.»

Я поставил ногу на ступеньку, ухватился за ручку на козырьке фонаря и ловко забрался в кабину. Пора лететь.

* * *

Аэродром «Бекетовка».

Во время полёта Громова.

Лейтенант Орлов стоял, заложив руки за спину, подбородок чуть приподнят. Поза являла собой образец офицерской выправки, но внутри у него дела обстояли иначе. Его взгляд, прищуренный от яркого мартовского солнца, неотрывно следил за серебристой точкой самолёта в небе.

Сначала Орлов наблюдал с холодным, почти клиническим интересом, ожидая малейшей ошибки, того самого промаха, который даст Грачёву козырь. Но вместо ошибок перед ним разворачивалось нечто иное. Чистота виража, точность выдерживания высоты на восьмёрке, плавность перехода от фигуры к фигуре. Это не было робким пилотированием курсанта. Это был уверенный, даже артистичный полёт опытного пилота. Орлов, сам недавний выпускник, знал цену такому мастерству. Восхищение, невольное и острое, кольнуло где-то под сердцем. Красиво. Чертовски красиво.

Именно в этот момент тяжёлый ком волнения подкатил к горлу. Уверенность в провале Громова, та самая, что казалась незыблемой ещё десять минут назад, дала трещину. Мысль, как ледяная игла, пронзила сознание: «А если справится?»

Он представил отчёт Грачёву. Пустые оправдания? Униженное бормотание? «Не получилось, Михаил Валерьянович, он… он оказался слишком хорош»? Грачёв не примет этого. Его «ресурсы» требовали отдачи. Как отдавать долг? Дочка… Квартира… Назначение в Качу, о котором мечтал… Всё это висело на волоске. Внутри Орлова всколыхнулось подавляемое им чувство — сомнение в правильности выбранного пути. Грязь сделки, которую он пытался заглушить цинизмом, снова стала липкой и невыносимой.

Он отвёл взгляд от самолёта, устремив его в бирюзовую бездну неба, где медленно плыли редкие облака. Внезапное, почти физическое осознание настигло Орлова: он болеет за этого парня. За его дерзость, за талант, за эту невозмутимую уверенность. Он хотел увидеть блестящую посадку Громова. Хотел вопреки долгу, вопреки страху за семью перед Грачёвым, вопреки всему.

«Будь что будет», — пронеслось в голове Орлова, и он вздохнул с облегчением.