Я перевёл взгляд на полосу. До неё ещё метров триста.

«Дотяну? — подумал я и сам же себе ответил: — А куда деваться? Дотянешь, Громов!»

Двигатель захлебывался, дым валил уже сплошной пеленой. Но самолёт ещё слушался.

Я сбросил обороты, выпустил закрылки. Шасси… Чё-о-орт… Шасси не выходит.

— Механизм заклинило! — сквозь зубы выругался я. — Придется садиться на брюхо.

На трибунах уже заметили проблему. Люди вскакивали с мест, показывали в мою сторону.

«Нельзя паниковать», — подумал я, мельком взглянув на суету, которая творилась на земле.

Я с силой потянул ручку, выравнивая самолёт. Дым резал глаза, но полосу я видел. Главное было не задеть ангары, потому что там были люди, а жертвы нам не нужны. Не в мою смену, как говорится.

Последние метры казались вечностью. Земля приближалась слишком быстро.

Удар.

Скрежет металла. Искры.

Я вжался в кресло, изо всех сил удерживая штурвал.

«Хоть бы не перевернуться», — подумал я, стискивая зубы.

Самолёт пронесся по бетону, оставляя за собой полосу искр, и наконец остановился.

В ушах звенящая тишина.

Затем в мир вернулись звуки: рёв пожарных машин, крики, бегущие ко мне люди.

Когда самолёт окончательно остановился, я резко дёрнул рычаг аварийного сброса фонаря. Тот со скрежетом откинулся, впуская в кабину едкий запах гари и выхлопов. Глаза слезились от дыма, но я всё же разглядел, что остановился почти у самого края лётного поля — в зоне аварийной посадки, метрах в двухстах от главных трибун.

— Фух, жив, — выдохнул я себе под нос.

Но когда я выбрался из кабины и оглянулся на свой Як, одна зудящая мысль не давала покоя: Это не случайность. Кто-то намеренно сделал так, чтобы я разбился. И теперь предстояло выяснить — кто.

Я завертел головой по сторонам. Трибуны в ДОСААФовском аэроклубе были устроены особым образом — высокие, с крутым подъёмом, как на стадионе. И даже с такого расстояния я мог различить лица.

Особенно одно.

Катя вскочила с места первой — её ярко-рыжий платок мелькнул, как сигнальный флажок. Она стояла, вцепившись в ограждение, и даже отсюда я видел, как дрожат её плечи.

А рядом… Мать.

Она не бросилась вперёд, не закричала. Она сидела неподвижно и слишком прямая. Лицо — как маска. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в край скамьи, выдавали, что она не каменная.

«Блин, мать зря испугалась…» — мелькнуло в голове.

Я хотел было помахать им, чтобы успокоить, но в этот момент ко мне прорвался Крутов, заслонив обзор. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным, а в глазах читалось что-то непривычное — страх, что ли. Настоящий, неприкрытый командирской строгостью.

— Громов! — он схватил меня за плечи, резко осмотрел с головы до ног, будто проверяя, цел ли я. — Жив?

— Так точно, товарищ майор. — Я выпрямился, стараясь говорить чётко, хотя слова вырывались с хрипом, и отдал честь. — Самолет посадил. Жертв нет.

Крутов резко кивнул, сжал моё плечо, а затем и вовсе обнял так, что аж кости хрустнули.

«Чего это с ним?» — удивился я.

Затем Крутов отстранился от меня, заглянул в глаза и громко проговорил:

— Молодец, курсант! — И тут же рявкнул в сторону механиков: — Быстро осмотреть машину! Разобрать всё до винтика, но найти причину поломки!

В этот момент ко мне прорвался Борисов. Он буквально сбил меня с ног, обхватив так, что рёбра затрещали.

— Чёртов герой! — сказал он, похлопывая меня по спине. — Ты, блин, псих! — он дышал мне прямо в лицо, глаза бешеные. — Я думал, ты сейчас…

Борисов не договорил.