|
Но странность гвоздя уже была недос-таточной, отчасти это уже излишество с нашей стороны еще и гвоздь освещать… И больше ничего… ничего… мы продолжали искать, но поиски исчерпали себя, в душной яме комнаты началось разло-жение… даже фонарь устал… что же дальше? Он открыл дверь. Мы начали отступление. Перед самым уходом он на короткий миг направил свет прямо на губы Катаси. Я, опершись на подоконник, почувствовал под рукой молоток и прошеп-тал «молоток», наверное потому, что молоток соотносится с гвоздем, вбитым в стену. Неважно. Мы уходим. Закрываем дверь. Ключ положен на свое место, «какой ветер поверху разгулялся,» – шепнул он под куполом стремительных облаков, он, недотепа, отвергнутый, вызывающий раздражение, за-чем я с ним, мне самого себя хватает, ну да все равно, дом торчал перед нами, за дорогой высокие ели тоже торчали, маленькие деревца в саду торчали, это напомнило мне бал, на котором внезапно смолкла музыка и пары глупо торчат. Глупо. Ну что? Возвращаться и ложиться спать? Меня окружал какой-то полный распад и всеобщая немочь. Даже чувств никаких я не испытывал. Он повернулся ко мне, чтобы что-то сказать, но тут тишина и покой взорвались ударами – гул-кими, в полную силу! Я остолбенел – это из-за дома, со стороны дороги, оттуда эти бешеные удары, кто-то бил с раз-маху! Как молотом! Неистовые удары молотом, тяжелые, железные, падающие раз за разом, бух, бух, яростно, изо всех сил! Грохот железа в безмятежной ночи такой невероятный, что шел, казалось, с того света… Это что, против нас? Мы бросились под стену, будто эти удары, дисгармонирующие со всем окружающим, именно против нас были нацелены. Грохот не прекращался. Я выглянул за угол и схватил его за рукав. Пани Манся. Пани Кубышка! В халате с широкими рукавами и, среди этих разлетающихся рукавов, сопящая и колотящая, высоко поднимающая молот или топор и с безумной головой бьющая по полену. Она била или забивала? Что она вколачивала? Откуда оно, это вколачивание, отчаянное и ожесточен-ное… которое… которое… которое мы оставили в комнатке Катаси… а теперь оно чудовищно раз-бушевалось здесь и воцарилось в грохоте железа! Тот молоток, который попался мне под руку, когда мы выходили из Катасиной комнатки, пре-вращающийся в молот, шпильки, иголки, перья и вбитые гвозди, достигающие максимума во внезапном безумстве. Едва я это подумал, как сразу отбросил нелепую мысль, но в то же мгновение другие удары, другой грохот донесся… изнутри дома… Откуда-то сверху, со второго этажа, более быстрые, более частые удары в аккомпанемент тем ударам, утверждая вколачивание и раскалывая мне голову, паника металась в ночи, безумие, казалось, произошло землетрясение! Неужели это из комнаты Лены? Я бросил Фукса, вбежал в дом, помчался по лестнице наверх… неужели это Лена? Но когда я бежал по лестнице, все вдруг онемело – я, уже на втором этаже, остановился, тяжело дыша, потому что грохот, который меня подгонял, кончился. Тишина. У меня даже появилась мысль, совершенно спокойная мысль: а не успокоиться ли и не пойти ли просто в нашу комнату? Но двери Лены, третьи по коридору, были передо мной, а во мне еще продолжалось вколачивание, удары, грохот, молот, молоток, иголки, гвозди, удар за ударом, пробиться к Лене, добиться Лены… в результате я, бросившись на ее дверь с кулаками, начал стучать, колотить и ломиться! Изо всех сил! Тишина. У меня мелькнула мысль, что когда они откроют двери, я, чтобы хоть как-то оправдаться, за-кричу «воры». Но ничего – и разлился покой, ничего не было слышно, ровно ничего, я ушел тихо и быстро, спустился вниз. Но внизу тоже тишина. Пустота. Ни живой души. Ни Фукса, ни Кубышки. То, что из комнаты Лены никто не отозвался, легко объяснялось – их просто не было, они еще не вернулись, не оттуда доносился грохот – однако куда девался Фукс? Где Кубышка? Я обошел дом, по стеночке, чтобы меня никто не заметил, – безумие пропало без следа, деревья, дорожки, гравий под разогнавшейся луной, больше ничего. |
