|
Что ни говори (пытался я решить шараду), но несомненно (и это была мучительная загадка), что секрет гу-боротой комбинации во мне самом, она во мне возникла, я, и никто иной, породил этот союз, – но (внимание!) я, повесив кота, присоединился (в определенной степени? полностью?) к той группе воробья и палочки, следовательно, я принадлежал теперь к двум группам, – так разве из этого не следует, что соединение Лены и Катаськи с воробьем и палочкой может осуществиться только через меня? – и разве я, повесив кота, не установил платформу, которая все объединяет… но в каком смысле? Ох, не ясно это было, но, во всяком случае, что-то здесь начинало формироваться, родился какой-то эмбрион целого, и вот огромная птица зависает надо мной – вознесенная. Хорошо. Но какого черта этот ксендз на сцену лезет, из другой оперы, нежданно-негаданно, посторонний, лишний, идиотский?… Как тот чайник, там! И мое раздражение было нисколько не меньшим, чем то… которое броси-ло меня на кота… (да, я все-таки не был уверен, не набросился ли я на кота в связи с чайником, не выдержав капли, переполнившей чашу… и, пожалуй, чтобы хоть каким-то действием заставить ре-альность опростаться, именно так, как мы бросаем что попало в кусты, где шевелится что-то непо-нятное)… значит, удушение кота – это мой яростный ответ на провокацию бессмысленностью чай-ника?… Но в таком случае берегись, попик, кто может гарантировать, вдруг я в тебя брошу, что под руку попадется, или сделаю с тобой что-нибудь… что-нибудь… Он сидел, не подозревая о моем оз-лоблении, мы ехали, горы и горы, рысь кобыл, жарко… Мне бросилась в глаза одна деталь… он ше-велил пальцами… Непроизвольно он растопыривал толстые пальцы обеих рук и переплетал их, эта работа паль-цев, как червяков, внизу, между колен, была упорной и мерзкой. Разговор. – Господа впервые на Костелиской? На что Люлюся голосом смущенной гимназистки: – Да, пан ксендз, мы в свадебном путешест-вии, поженились в прошлом месяце. Люлюсь сразу подскочил с миной не менее смущенной и восторженной: – Мы свежеиспеченная парочка! Ксендз кашлянул, растерявшись. Тогда Люлюся тоже по-школярски, как бы ябедничая класс-ной даме на подружку: – Они, – она указала пальчиком на Лену и Людвика, – они, пан ксендз, тоже! – Недавно получили разрешение на… – воскликнул Люлюсь. Людвик сказал: – Гм-м-м-м-м! – густым басом, улыбка Лены, молчание ксендза, ах, Люлюсы, какой же тон они подобрали к этому попику!.. который продолжал нервно перебирать пальцами, и выглядело это убого, коряво, по-крестьянски, мне даже показалось, что у него какой-то грешок на совести, что же он сделал этими пальцами? И… и… ах… ах… эти шевелящиеся внизу пальцы… и мои пальцы… и Лены… на скатерти. Вилка. Ложка. Люлю, не приставай, что подумает ксендз каноник! Люлю, что ты, ничего плохого просто по-думать не может ксендз каноник! Люлюсь, если бы ты видел, как у тебя щека трясется! И вдруг… Мы сворачиваем в сторону. Пересекаем долину, крутой и едва заметной тропой выезжаем вверх и вбок! Мы были в ущелье, которое сужалось, но за ним открывался боковой, побочный овраг, и мы, уже полностью отрезанные, трусили рысцой среди новых вершин и откосов… и все перекосилось… и новые деревья, травы, скалы, такие же самые, но совершенно другие, новые и вкось заклейменные нашим поворотом вбок, с главной дороги. Да, да, да, думал я, он мог сделать нечто эдакое, у него было что-то на совести. Что? Грех? Какой грех? Удушение кота. Глупости, что это за грех, кота задушить… но этот че-ловек в сутане и родом от исповедальни, от костела, от молитвы вдруг вылезает на дорогу, залезает в коляску, и, естественно, сразу грех – совесть – преступление – покаяние – тра-ля-ля – тра-ля-ля – ка-кое-то ти-ри-ри… забирается в коляску, и грех. |
