— Это что — всё твоё?

— Чему ты удивляешься. Я ведь не только в Лэн-Дархане — и в этих местах жила.

Вытянула из обломков былой роскоши подушку покрепче, уселась.

— Коней я привязала к щеколде бывшей двери — рукоять вовсю торчит из камня, хоть и вглубь ушла. На длинном поводе. Там мягкий раствор положен, чтоб при случае без труда размуровать. Хочешь — зараз сделаем. В самом низу подземный ход перекрыт или вообще нет его — не знаю. Родник вот бьёт малой водной горочкой, вода под фундаментом наружу просачивается. Самое то, чтобы лошадок завести: горы и долы здесь, строго говоря, не совсем внушающие доверие.

— Погоди. Дом ты узнала, но окрестности тебе не знакомы.

Она молча кивнула.

— Ты жила здесь, но не совсем? Башня — это вроде как твоё легенское платье, что нашлось тогда у незнакомого нам мастера?

Сорди решил последовать ее примеру и опустился прямо на ковёр: здешние сиденья внушали ему куда меньше доверия, чем эта тряпка. Так его глаза оказались на уровне рта Кардинены, и со стороны могло показаться, что он, как прежде, пьёт речи прямо с её губ.

— Я же говорила тебе, что жилище подставилось. Как тура в шахматах. Нам надо, кому-то надо куда больше нашего, вот оно и случилось в сих местах.

— Бога ради, женщина, что это за места такие?

— Для доигрывания. Тем, кто не додрался, не долюбил, не докурил последней папиросы…

Она специально сбилась на цитату из любимого когда-то Сергеем поэта.

— Да тут вроде их и нету, — ответил он. — Ни папирос, ни сигарет. Трубку вон курят. И кто с нами играет-то?

Она снова хмыкнула:

— Похоже, что мы сами. С нами самими. Да ты не думай особо. Вон сходи пошарь в тех ларях с амфорами, чтобы лишний раз к лошадкам не спускаться. Кажется, там такие сухие печенья были несносимые, вроде эльфийских хлебцев имени Толкиена. Смесь овсяной, мясной и черничной муки. И вино на пороге превращения в уксус. И кофе прямо из суматранской циветты — такая плотно запечатанная баночка.

— Первое и второе соблазнительно до крайности. А насчет циветты — это кто?

— Такой грызун, что заглатывает с куста зрелые кофейные ягоды и пропускает сквозь себя: для пищеварения они ему нужны, что ли. Ферментированные зёрна, коих в каждом плоде по два, подбирают с земли специальные служители, моют, жарят, перемалывают и продают как экзотический деликатес.

— Знаешь, я уж лучше один как-нибудь размуруюсь, — Сорди оперся на левую руку и хотел было подняться, но вдруг охнул и опустился на место.

— Что с рукой? Покажи, — в голосе Кардинены прозвучало нечто совсем непонятное.

Он послушно повернул кисть ладонью кверху: от большого пальца до мизинца, пересекая линии жизни, багровела тонкая нитка шрама.

— Это ещё откуда?

— Да когда ты перед волками за лезвие ухватилась, я сделал то же самое. Рефлекторно, что ли. Порезал ладонь саблей и капнул кровью на траву.

— Зачем? — на сей раз в ее голосе послышалось удивление, смешанное со страхом.

— Низачем и нипочему. Так.

— Чтобы они и по твоему следу шли, — проговорила Кардинена жёстко. — Я ради одного тебя просила отсрочить, чтобы… ну, чтобы успеть тебя с рук на руки передать.

— А я никаких сделок через мою голову не допущу. Ты снова насчет Тэйна, что ли? Который нас выслеживает — никак не выследит?

— Дурень, — проговорила она с лёгкой безнадёжностью. — Теперь уж ладно, пришла беда — отворяй ворота. То есть откинула я внешний запор, успела. Толкни изнутри на себя — вся наружная маскировка вниз сползёт, створы уйдут внутрь, а Шерла с Сардером туда же затянет.