— По мнению полиции, Катрина была отравлена, пишет Зимм. За каждым из них лично следит Мамдуба. Сотрудникам музея запрещено разговаривать с полицией в его отсутствие. Доступ в запасники и хранилища ограничен. Никакого хождения по лабораториям и подсобным помещениям. Соболезнует мне, так как знает, что мы с Катриной были очень близки. Ну и все в таком духе.

Все-таки странная вещь эта электронная почта, если судить по нашим расследованиям, где так или иначе всплывал Интернет. Незнакомые люди легко завязывали контакты путем простого обмена сообщениями. Иногда же благодаря этому безличному посреднику они доверяли друг другу такое, чего бы ни за что не высказали тому же собеседнику, к примеру, по телефону или при личной встрече. В общении по сети многие барьеры, свойственные традиционному общению, куда-то исчезают, и именно на это обстоятельство я очень рассчитывала сегодня.

— Вы довольны? — спросила я у Клем.

— Тем, что написал Зимм? И тем, что ответил так быстро? Да, — кивнула она. — Я не очень хорошо его знала, но, думаю, он действительно испытывал к Катрине определенные чувства. Он, наверное, хочет узнать, что она мне сказала.

— Тогда попытайтесь с ним подружиться, — предложил Майк. — Сегодня вторник, да? Скажите ему, что будете в городе в пятницу. И в выходные вполне можете с ним встретиться. Потом задайте ему еще несколько вопросов. А именно, что конкретно сказал ему Мамдуба? И какие из прежде доступных отделов теперь закрыты?

Потом Майк повернулся ко мне:

— Вот что, Куп. Поэтажные планы нужны нам уже сегодня. Так, чтобы сняться и поехать туда.

— Лаура напечатает ордера сразу, как только придет на работу. Потом мы перешлем их в музей по факсу.

— Вы готовы к продолжению нашего вчерашнего разговора?

Сняв руки с клавиатуры, Клем крутнула кресло и повернулась к нам лицом.

— Перед уходом я спросила у вас о друзьях, с которыми вы занимаетесь этим проектом по возвращению костей. Все ли они из Нью-Йорка, из двух ключевых музеев?

— Отнюдь. Думаю, из нью-йоркских музеев нас было пятеро или шестеро. Свои дела мы обсуждали чаще всего за ленчем. — Она улыбнулась. — Мы знали, что наши планы сбудутся не скоро.

— А с остальными вы как связывались?

— По электронной почте, разумеется. По Интернету.

Такой ответ меня порадовал. Когда Клем хотя бы пунктиром обозначила ряды своих приверженцев, наши программисты на основании ордера или распоряжения суда могли проверить их компьютеры и извлечь информацию о заходах на те или иные сайты, а также сеть их контактов.

— Администрация музея вам оказывала какую-нибудь поддержку на официальном уровне?

— Здесь эта тема крайне непопулярна. Попытайтесь завести речь о Квисуке или Мене — и вам выдадут ряд опровержений, захотите просмотреть архивные документы — они все окажутся подчищены. С кем вы говорили об исчезновения Катрины? — спросила Клем и тут же сама себя поправила: — О ее убийстве?

— В Музее естествознания мы встречались с Элайджей Мамдубой и куратором отдела африканских животных Ричардом Сокаридесом. Вы знаете кого-нибудь из них?

— На работе я общалась и с тем и с другим. Элайджа остается для меня загадкой. Человек он добрый, но словно бы находится меж двух огней. Не один раз я пыталась заинтересовать его этим проектом. Как чернокожий, он, казалось бы, должен загореться идеей восстановления справедливости. Но он стелется перед попечителями, и его такое положение, похоже, вполне устраивает.

— Но чего ради музеям так отстаивать коллекции костей?

— Подумайте сами, сколько времени уйдет на то, чтобы рассортировать все их залежи.