— Хочешь найти вещественные доказательства?

— Ну да, кнуты, цепи, дыбу, наручники. И видеопленки.

— С чем?

— С записями побоев. Не думаю, что это потянет на состав преступления на сексуальной почве, ведь она все это делала добровольно, но обвинение в физическом насилии выдвинуть можно. — Городской суд Нью-Йорка выдал четкое определение: добровольное согласие на причинение телесного вреда недействительно и не является оправданием. — Вся спина и ягодицы этой женщины в шрамах и синяках. На нее страшно смотреть.

— Моя помощь в этом деле нужна?

— У тебя завтра утром найдется немного времени, чтобы просмотреть те пленки, которые лейтенант Вест принесет в случае успешно проведенного обыска?

— Хорошо, с этого и начну день, — пообещала я.

— Без твоей санкции я не хотела выписывать ордер на арест, — продолжала Сара. — Когда мы в последний раз столкнулись с подобным, тебе пришлось несладко. А сейчас все усугубляется тем, что сам извращенец из адвокатской братии. Выпускник Бруклинского юридического факультета Нью-Йоркского университета, спец по налогообложению.

Совсем недавно мы выдвинули обвинение против одного высокопоставленного садомазохиста. Свою жертву он избивал деревянной дубинкой, прижигал ей кожу горячим воском, и при всем том какой-то бульварный журналист, бывший к тому же изрядно пьян, вознамерился критиковать наше отделение и ту студентку, над которой обвиняемый издевался всю ночь.

— Тогда до утра, — попрощалась я.

В западной части Центрального парка в конце дня было просто невозможно припарковать машину. Весь громадный комплекс старого музея, состоящий из двадцати трех соединенных между собой зданий, опоясывала длинная вереница автобусов, приехавших забрать школьников и студентов. Поэтому Майку пришлось повернуть на 77-ю улицу и остановиться прямо перед величественным фасадом, прикрепив к стеклоочистителю разрешение на парковку.

Понимая, что время поджимает, мы быстрым шагом направились к необъятной арке, которую украшала величественная надпись «АМЕРИКАНСКИЙ МУЗЕЙ ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ».

Это место было едва ли не первым, куда жители Нью-Йорка вели своих детей. Предметы быта индейцев, диорамы с млекопитающими, скелеты ископаемых, коллекции редких насекомых и моллюсков, метеориты, минералы и ценные гербарии. Любой ребенок наверняка заявил бы, что это его любимое заведение в городе.

Когда я пыталась проскочить мимо охранника, он преградил мне путь.

— Без четверти шесть мы закрываемся, — предупредил он. — Так что у вас, молодая леди, в распоряжении всего полчаса.

Майк подошел к справочному бюро и спросил, где ближайший гардероб.

— А вы сотрудник музея?

— Я полицейский, — сказал он, блеснув своим значком, чем весьма смутил пожилого служащего.

— Это… э-э… идите к противоположной стороне вестибюля, к тому синему указателю.

Музей занимал огромное помещение. И все равно нам приходилось зигзагами пробираться сквозь толпу школьников и взрослых, мимо шестифутового каноэ, в котором неутомимые полуголые индейцы из Британской Колумбии плыли по одному и тому же маршруту, что и во времена моего детства.

У гардероба выстроилась длинная очередь из детворы, которой не терпелось получить назад рюкзаки и достать наконец коробки с обедами. У Майка тоже не хватило терпения стоять в очереди. Поэтому он в очередной раз взмахнул своим полицейским жетоном перед гардеробщиком.

— Будьте добры, покажите корешки ваших квитанций.

— Простите, что? — удивился тот.

— Корешки ваших квитанций. Я хочу на них взглянуть.

Служащий гардероба показал большой рулон квитанций.