— Польщена вашим столь высоким обо мне мнением.

Позади раздался голос Эдит:

— Пожалуйста! Подождите меня…

Вишенка, склонив голову над изгородью, щипала листву. Эдит натягивала поводья, но лошадь и не думала слушаться. Казалось, в нее вселилось какое-то злое озорство, и она вознамерилась досаждать Эдит с таким же упорством, как и ее муж.

Нейпьер с улыбкой смотрел на эту сцену. Бедняжка Эдит! Она была вся пунцовая от унижения. Я ненавидела мужчину, наслаждавшегося этим зрелищем.

Затем Нейпьер позвал:

— Вишенка! Давай вперед!

И лошадь покорно оторвалась от жевания изгороди и рысцой пошла на голос, будто говоря: «Видите, какая стала послушная».

— Не надо брать эту лошадь. Я же говорил вам, она хороша только для детей, — сказал Нейпьер. — Берите всегда Венеру.

Эдит была готова разрыдаться.

Как я ненавижу его, промелькнуло у меня в голове. Он садист. Ему доставляет удовольствие мучить свою жену.

Нейпьер, видимо, уловил мое состояние, так как сказал:

— Я и для вас найду подходящую лошадь. Увидите, Лапочка и с вами будет рада выкинуть какую-нибудь шуточку. Она слишком много общалась с детьми.

Утро потеряло всю свою прелесть. Я была рада, когда впереди наконец показались стены Лоувет Стейси.

Я вспомнила эти слова, когда натягивала на себя платье бледного розовато-лилового цвета, одного из тех, что мне больше всего идут. Накинув сверху пальто, я отправилась на прогулку. Мне надо было многое обдумать.

Во-первых, мое положение в этом доме. Я больше ни разу не играла для сэра Уилльяма, не намечалось и никаких музыкальных вечеров для гостей. Мой день не был загружен занятиями с ученицами. Может быть, скоро решат, что я не отрабатываю свой хлеб. Правда, миссис Линкрофт сказала, что у сэра Уилльяма есть какие-то планы, но после моего приезда он неважно себя чувствует, — когда ему станет лучше, уверила она меня, дел прибавится.

Я старалась не думать о Нейпьере. Этот человек, говорила я себе, не очень приятная тема для размышлений. Но я не могла отделаться от мыслей о нем и его отношениях с Эдит. Роума, конечно, тоже не выходила у меня из головы. Мне хотелось более основательно вести свое расследование, но я боялась вызвать подозрение. И так мой интерес к ее исчезновению проявлялся уж слишком рьяно. Мысли о Роуме привели меня к месту раскопок. Я бродила там, вспоминая ее, и она так ярко вставала в моей памяти, что мне чудилось, что она рядом со мной.

Вокруг не было ни души. Видимо, находки Роумы не были столь значительными, по сравнению с другими на этом побережье, и после первой вспышки интерес к ним угас.

Почему Роума ничего не дала мне знать? Я непрестанно задавала себе этот вопрос. Единственное, что могло ей помешать, это смерть.

Смерть! — прошептала я, и перед глазами промелькнула вереница милых сердцу картин из нашего детства. Любимая моя, прямодушная Роума, в ней не было ни капли зла, единственный ее недостаток состоял в том, что ее интересовала только археология, и она не понимала тех, кто был к ней равнодушен.

Я подошла к домику, где она жила тогда и где я останавливалась, когда приезжала к ней. В то время я не встречала никого из тех, кто теперь окружал меня в Лоувет Стейси. Надеюсь, никто и не видел меня. Если бы тогда кто-нибудь меня заметил и теперь узнал, то это бы, наверняка, уже обнаружилось.

Домик выглядел совсем заброшенным. Дверь оказалась не заперта. Тревожно скрипнули половицы. Я переступила порог и вошла.

Вот и знакомая комната. Стол, за которым я наблюдала, как реставрируют мозаику. На нем все еще лежали несколько кисточек, остроконечный скребок; в углу стояло ведро с лопаткой. У стены старая керосиновая печурка, на которой Роума готовила свою неприхотливую еду, и большой металлический бочонок для керосина.