Лица Вилденберга и Ван Хаутема остались неподвижными. Фройляйн хоть и сообщила кое-что о своих истинных намерениях, только не ясно, скажет ли она еще что-нибудь после этого чуть ли не лирического излияния. Пока прокурор обдумывал, каким путем добиться от нее дальнейших подробностей, все молчали.

— Вы, — сказал он наконец, — главный свидетель обвинения по делу Фрюкберга. Именно вы в самый критический момент видели, как он вышел из комнаты Терборга, и опять таки вы подтвердили наши подозрения насчет контрабанды морфия. Поэтому вас вызовут повесткой на судебное заседание. Но пройдет немало времени, прежде чем мы сможем передать дело в суд. Человек, за которым вы должны были следить, сидит за решеткой и в присмотре не нуждается. Что же вы теперь намерены предпринять? Останетесь здесь или вернетесь в Берн?

— Об этом я обязана доложить по телефону моему руководству. Может быть, — печально добавила она, — за серьезные ошибки, которые я наделала, Целлер снимет меня с этого дела. Конечно, для меня все могло обернуться иначе, если бы ваши люди решились с нами сотрудничать. Пока комиссар не может пожаловаться, что я не поделилась с ним моими результатами. Так почему же он отнимает у меня шанс спасти перед Целлером мою репутацию? Если я сообщу в Берн, что здесь в принципе не возражают против обмена информацией, то Целлер, возможно, расширит мои полномочия.

— Хотите, значит, обмениваться с нами информацией? — Вилденберг тотчас ухватился за эту мысль. — Но вы же понимаете, от всех этих разговоров не будет толку, пока мы не узнаем, с какой целью вы приехали в Амстердам. Полагаю, вы сделали этот шаг не наудачу, а по вполне определенным причинам. Нам эти причины неизвестны. Как же в таких условиях говорить о сотрудничестве и обмене информацией?

— Вы беретесь утверждать, что до той минуты, когда я сегодня ночью сдала Фрюкберга комиссару, вы о нем знать ничего не знали? — Труди с упреком взглянула на Вилденберга. — Ну ладно… Сейчас между нами стол, за которым вы занимаете выгодную позицию. Да я и не рассчитываю, что вы откроете свои служебные тайны. Давайте я вам расскажу. Фрюкберг — обыкновенный посредник в контрабандной торговле. Он не более чем почтовый ящик — один что-то туда бросает, а другой вынимает. Эти опасные посылки находятся в его руках, вероятно, максимум два-три часа. По моим сведениям, он является последним звеном на пути из Рима в Амстердам и первым в цепи, которая заканчивается в Нью-Йорке. Возможно даже, от него тщательно скрывают, что именно находится в этих посылках, чтобы не вводить в соблазн поживиться за чужой счет! Он просто пешка. А пешка всегда должна оставаться на том месте, куда ее поставил игрок. В данном случае я ему помешала. Переставила пешку на другое поле, что явно спутало планы главных игроков здесь, в Амстердаме. Так как, согласно полученным нами достоверным сведениям, первого декабря Фрюкберг должен был сыграть роль почтового ящика, я приехала сюда посмотреть, что произойдет, если в решающий момент его не окажется на месте. Большего рассказать не могу. Но услуга за услугу! Ответьте теперь на мой вопрос: вы подозревали Фрюкберга в каком-то другом преступлении, до того как я вылезла с морфием?

Вилденберг и комиссар молча переглянулись. В конце концов, дело пока в руках полиции и еще не передано в прокуратуру. Эти двое так давно работали вместе, что понимали друг друга без слов. С добродушной откровенностью, которая так шла к его полной фигуре и честному лицу, Ван Хаутем полуобернулся к швейцарке.

— Нам посчастливилось больше вашего, — сказал он, как бы освобождая себя наконец от сурового обета молчания. — Посылка, которую вы ожидали, попала прямо ко мне, в полицию.

— Вы хотите сказать, — растерянно спросила Труди, — что амстердамская полиция завладела драгоценностями, похищенными на Ривьере?

— Очень незначительной их частью.