Не дожидаясь ее ответа, он громко постучал ложечкой по чашке, чтобы привлечь внимание официанта. В ресторане они были единственными посетителями, и человек, стоявший у буфета, тотчас направился к ним. Они услышали позади гулкие звуки приближающихся шагов.

— Два портвейна, — заказал Арман, мельком оглянувшись на официанта.

Он так внезапно, на полуслове, оборвал заказ, что Труди тоже подняла глаза и с неприятным ощущением тошноты под ложечкой узнала в человеке, стоявшем за спиной ее спутника, дюжего полицейского комиссара, который приветствовал ее со своим обычным добродушием, спокойно подвинул стул и сел рядом.

— Пусть лучше будет три портвейна, — сказал он по-французски и кивнул официанту, с любопытством наблюдавшему за ними.

Он вел себя так естественно, что Труди, которая сидела, заливаясь краской и опустив глаза, быстро преодолела смущение. Непринужденная поза Армана нисколько не изменилась. Он только с любопытством окинул взглядом спокойного господина рядом с собой; его правая рука, потянувшаяся было к внутреннему карману, приостановилась.

— Но это мой заказ! — с легкой улыбкой заметил он.

Рука его опустилась в боковой карман и вынула портсигар. Обрадованная передышкой, Труди взяла сигарету. Ван Хаутем извинился и достал свою трубку. Когда официант поставил перед ними портвейн и убрал пустые чайные чашки, стороннему наблюдателю могло показаться, что эти трое — хорошие знакомые, они собрались на заранее назначенную встречу и теперь неторопливо потягивают вино, дружелюбно кивая друг другу. Ван Хаутем обратился к своему соседу.

— Ваше лицо, — неторопливо сказал он, — кажется мне знакомым. Не вас ли четыре года тому назад я встречал здесь в чине инспектора французской полиции? Вы приезжали в Амстердам вместе с моим старым другом Фиделем по делу о фальшивых банкнотах. Инспектор Миродель, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно, — последовал столь же спокойный ответ. — Через год после этого я расстался с французской полицией, потому что мне предложили возглавить парижское отделение американского сыскного бюро Паркингтона. — Он покопался в бумажнике и подал амстердамцу свое служебное удостоверение. — Вас не должно удивлять, что моя фирма по поручению страховых обществ интересуется событиями, которые со вчерашнего утра и вам доставили немало хлопот.

Труди ни на минуту не усомнилась в правдивости этого ужасающего открытия. Она готова была провалиться сквозь землю — надо же выкинуть такую глупость и поддаться соблазну этих заманчивых миллионов. Она не смела глаз поднять от мучительного стыда, что так легко позволила конкуренту — да еще из агентства Паркингтона! — оставить себя в дураках. Правда, в обмен на переданные ему сведения он тоже сообщил ей кое-какую важную информацию, но ведь он к тому же ловко добился, чтобы в ежедневных рапортах она передавала Людвигу Целлеру не все, что узнавала. А самое ужасное — она открыла французу свои карты, запятнала свою безупречную репутацию, так как, являясь доверенным лицом Целлера, согласилась действовать заодно с преступным миром. Разумеется, можно скрыть свои переживания и сделать вид, будто она никогда не имела бесчестных помыслов. Разве кто докажет, что она вступила в контакт с Арманом де Перпиньяном не затем, чтобы хитростью выманить у него информацию, необходимую для расследования, а с совершенно иной целью. Но чувство стыда не проходило: в своих собственных глазах Труди оставалась подозрительной особой, затесавшейся за один стол с двумя порядочными людьми, которые явно смотрят на нее как на безнравственную тварь, как на преступницу.

Слушая разговор этих двоих, она вдруг сообразила, что Арман… Миродель старается выгородить ее перед комиссаром и представить ее поведение в самом лучшем свете.