Тем не менее ни разу за время советской власти никто не пытался уничтожить эти системы письменности. Почему? Тут может быть три объяснения:

1. Обе системы письма, грузинская и армянская; очень локальны. Кроме армян и грузин, никто не пользуется этими системами письма.

Поэтому тот, кто ими владеет, не присоединяется ни к какой «зарубежной» культурно–исторической общности.

2. Для грузина Сталина была неприятна мысль об убийстве письменности его народа.

3. К христианским народам коммунисты относились все же более лояльно. Их меньше подозревали в желании отложиться от империи — как потому, что они добровольно и давно вошли в империю, так и просто в силу исповедания ими христианства.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ

Но, наверное, самый страшный узел завязала историческая память народов. У Кара–Мурзы есть предположение, что память народов хранит память даже о микроскопически малых и об очень давних событиях. Скажем, нервное отношение евреев к погромам, по Кара–Мурзе, восходит к еще европейским событиям XIII–ХIV веков.

Если прав Кара–Мурза, то получается: память об исторических событиях практически никогда не исчезает… разве что одновременно с поголовным исчезновением народа.

В 1918–1922 годах на Кавказе прорвалась историческая память о прежних обидах, о событиях XIX века, во времена дедов–прадедов. Эта память оказалась еще дополнена войной с казаками уже 1918 года, обоюдным зверством, завоеванием Кавказа Советами.

Могла ли Украина не помнить события 1918–1920 годов, когда Красная армия трижды вторгалась в страну? Когда фиктивное правительство становилось прикрытием для этих вторжений, насилий, расстрелов, погромов? Когда украинская государственность, на мгновение вспыхнув, исчезла под топот нашествия? В 1940 году этим событиям было всего 20 лет. Даже тридцатилетние вполне хорошо помнили это, а еще вполне боеспособные сорокалетние дядьки принимали участие в событиях.

Тем более помнился страшный голод 1932–1933 годов, когда трупы валялись вдоль полотна железной дороги, а умирающие украинские крестьяне скапливались в городах и городках, пытаясь вымолить хотя бы краюху черствого хлеба… Умиравших гнала прочь милиция, трупы вывозили на грузовиках, закапывая где попало, словно падаль. А уцелевшие… Неужели они ничего не видели, ничего не слышали, ни о чем не думали и не делали никаких выводов?

Кровавое покорение Башкирии в 1920 году, массовые убийства в Средней Азии, резня калмыков, высылки корейцев и китайцев сделали миллионы людей не только врагами советской власти, но и врагами России. И врагами любой империи, в которой имперский народ — русские.

В 1939, в 1941 годах еще совсем свежа была память о том, как красные или белые, но главное — русские казаки вырезали целые аулы черкесов, кастрировали юношей, а женщин насиловали, а потом калечили у них половые органы — чтобы не было детей.

Как должен был относиться к стране своего проживания китаец, высланный из Москвы или из Калуги в заштатный городок в Казахстане? Как он должен был объяснять своим детям, почему они оказались здесь?

Как должен был относиться к России и к русским, к самому факту владычества России над Узбекистаном сын «арабиста», убитого в 1929 году?

Мне легко могут возразить: разве такую же память не несли в себе потомки восставших антоновцев на Тамбовщине, где банды Тухачевского жгли деревни огнеметами и применяли отравляющие вещества? Разве голод на Кубани (на черноземах толщиной в полтора метра!) был менее страшным, чем на Украине?!

Как должен был относиться к советской власти человек, чей отец убит в ЧК на Гороховой, мать умерла на его глазах на Соловках, а сам он обречен жить в районном центре в Пензенской губернии и выполнять работу, не требующую политического доверия, — например, тачать сапоги или лудить посуду?

На это я отвечу просто: разумеется, среди русских было огромное число людей, просто обреченных ненавидеть советскую власть.