Она закинула коромысло обратно на плечо и двинулась к колодцу.

Отрывок 2

Туман забурлил, как кипяток, вздулся и опал, а после расступился, признавая чужую силу.

По протоке вдоль берега медленно двигался человек. Суденышко его было столь мелким, с низкими бортами, что казалось, не в лодке движется чужак, а прямиком по воде. Да и на человека издали он походил всего меньше. Наперво, потому что весь силуэт его скрывался под необъятной накидкой. Армяк не армяк, епанча не епанча. Словом, балахон. Чужак кутался в него, словно не привык к легкому холодку летней ночи, а может, и по какой иной причине. Низко опущенная голова его скрывалась под капюшоном. Словно не человек – нечистик человеком прикидывается.

Он величаво погружал в воду весло то с одной, то с другой стороны от суденышка. И двигался столь твердо, столь уверенно, что сомнений не оставалось: не гадает, а точно ведает, где повернуть, к какому берегу пристать, чтобы всего ближе к людям. Протоки, речушки и ручьи испещряли остров словно нити, перепутанные игривым котом, с первого раза верную не каждый местный умел выбрать. Но чужак не ошибся ни разу.

Когда до запруды оставалось всего ничего, он отложил весло и выпрямился. Дальше суденышко двигалось само, повинуясь зеленоватому сиянию, исходящему от ладоней чужака. Теперь-то ясно, почему расступился туман, подобно верному псу оберегающий остров, почему не запутали протоки и не околдовали русалки. Чужак был колдуном.

Наконец дно лодчонки прошуршало по илу, а нос плавно скользнул в траву, в избытке растущую около запруды. Чужак поднял ногу и точно угадал, куда поставить мягкий кожаный сапог, чтобы не провалиться в грязь, сошел на берег и потом только скинул капюшон на плечи. И лучше б он этого не делал!

– Щур, протри мне глаза! – пискнула заплаканная Залава, прячась за чужие спины.

Ирга и сама не прочь ахнуть да спрятаться, вот только, если Залаву с готовностью закрыли от колдуна яровчанские мужики, ее никто защищать не спешил. Так она и осталась стоять почти что перед самым носом незваного гостя – промокшая до нитки, дрожащая и злая.

Гость, впрочем, среди остальных ее не выделил – окинул всех хмурым недобрым взглядом. У Ирги от этого взгляда ажно дух перехватило. И от того, каким цепким он был, и от того, что зрячий глаз у чужака имелся лишь один. Другой прикрывали темные с проседью не по годам волосы, но все равно из-под них виднелся белесый шрам, перечеркивающий веко, и само око, покрытое белой пеленой.

– Ну, здравы будьте, что ли, яровчане. У вас никак праздник? Или, – мельком глянул колдун на Иргу, – девку водяному в жены отдаете?

Голос его был хриплым, как после легочной болезни, у Ирги от него мороз по коже побежал. Да и не у нее одной: вон, все потупились! А ведь сколько народу на берегу, и все оробели перед безоружным чужаком! Хотя безоружным ли?

Тут бы вперед выступить старосте, но Первак с женою не пожелали мешать молодежи веселиться и, едва подкормив костры, воротились домой. Колдун меж тем двинулся в толпу, зорко всматриваясь в лица. Искал кого?

– Что ж молчите, яровчане? – Ходил он прихрамывая, словно каждый шаг приносил боль, однако боль привычную, почти позабытую. Остановился подле Дана, и любимый внучек бабки Лаи задрожал как лист осиновый. – Или заведенных обычаев не знаете? Забыли, как гостей встречать? – Он мотнул головой, пробормотал: – Нет, не этот, – и пошел дальше. – Так я и напомнить могу…

Ирга и дух перевести не успела, обрадованная, что чужак отошел подальше, как тот развернулся, указывая на нее длинным пальцем:

– Вот ты, водяница.