|
Одно дело – предаваться любовным утехам, другое – остаться голой на пленке. Этого Амико не ожидала и, конечно же, отказалась. Как ни странно, Миядзаки не настаивал, он попытался разрядить обстановку шутками, а потом стал ласкать ее. Он говорил, что ему нравится ее гладкая кожа, осыпал комплиментами ее упругую грудь и точеные икры, показывал, как твердеет его член, когда он смотрит на ее обнаженное тело. Он продолжал нежные ласки под лучами закатного солнца, падающими из окна.
Когда он сжимал ее в своих мускулистых руках, Амико боялась опустошения, приходившего после любовных утех. Она желала тела Миядзаки, чтобы наполнить свою пустоту. Она убеждала себя, что никогда не забудет трепета, пронизывающего ее тело, что любовные утехи послужат ей отрадой в старости, и это приводило ее в смятение. Миядзаки зашептал ей на ухо: – Ну, послушай. Я прошу тебя. Ты такая красивая, такая распутная, дай мне снять тебя… – Нет. Я стесняюсь, даже когда ты просто смотришь на меня… – Я никому не покажу. Нужно ловить момент, если я сейчас не сниму тебя, потом у тебя не будет такого тела… – Ну и пусть. Это сон, волшебный сон… – Так давай оставим его на память, остановим мгновение. Миядзаки протянул руку к лежавшей около кровати камере и сфотографировал Амико, которая в смятении кусала палец. Услышав щелчок затвора, она испугалась, оттолкнула Миядзаки, попыталась прикрыть наготу, но он успел снять и это. Закончив заниматься любовью, Амико сказала, надевая белье: – Пожалуйста, отдай мне мои снимки. Опустошенный любовными утехами Миядзаки ответил холодно: – Тело принадлежит тебе, а пленка – мне. – Зачем ты снял меня в этом постыдном виде? – Чего тебе стыдиться? На них ты такая, какая есть. – Перестань. Будь хорошим мальчиком, отдай их мне. – Тебе не стоит беспокоиться. Права на изображение – у тебя. Я никому их не покажу. Я могу проявить и напечатать их так, что никто не увидит. – Тогда продай мне пленку. Наверное, Миядзаки это не понравилось. Он резко переменился: отбросил ногой простыню, достал из-под кровати трусы, надел их, встал в позу грозного стража у врат храма и перемотал пленку. Затем он положил ее себе в трусы, криво ухмыльнулся и сказал: – Нет, не продам. Вот и вылезли наружу твои замашки богатенькой дамочки. Сколько же ты хочешь заплатить мне? – Извини, если обидела. Скажи, что мне сделать, чтобы ты отдал мне пленку. – Если не доверяешь мне, попробуй отобрать ее у меня с помощью власти или денег.
Похоже, фотографии обнаженной Амико стали для Миядзаки своего рода залогом, под который он опустошал ее кошелек Она безропотно оплачивала ужины и гостиницы, а он просил у нее то пятьдесят, то сто тысяч иен под предлогом того, что у него заканчивается срок действия кредитки, нужно оплатить ремонт камеры, клиент задержал оплату и на этой неделе ему не на что жить, и прочее, прочее. Сегодня он так нежен со мной, – думала Амико, а он требовал все больше и больше. К каждому его поцелую, к каждой ласке и нежному слову был прикреплен незримый ценник. Она понимала: Миядзаки вынуждает содержать его. Но когда при следующей встрече он отдавал ей те пятьдесят, сто тысяч иен, которые она ему одалживала, или невзначай хвалил ее достоинства, она поддавалась на его лесть и даже начинала подумывать о том, чтобы стать его спонсором, пусть и весьма скромным. К тому же она совершенно забывала о деньгах, когда Миядзаки нежно ласкал ее. И тут же одалживала ему и триста и пятьсот тысяч иен. Амико знала, что деньги к ней уже не вернутся, но оправдывала себя тем, что эти суммы на порядок ниже тех, которые ее муж тратил на оперную певицу. |
