Внезапно Каору принял решение. Он вернулся к себе в комнату, взял со стола письмо Фудзико, порвал его, запихал обрывки в карман, опять пришел в парк и выбросил клочки в мусорный ящик Так или иначе, что-то закончилось, и он хотел провести обряд похорон. У злости и ненависти, вылетевших из ящика Пандоры, пока не было формы. А то неуловимое, что не имеет формы, сразу не похоронишь. Когда-нибудь зревшие в Каору злость и ненависть превратятся в поступки и слова, их можно будет потрогать, увидеть, почувствовать, как боль. Только тогда ему удастся их похоронить. Сейчас же он мог похоронить лишь ящик Пандоры.

Каору хотел забыться во сне, но ему не спалось. Он решил почитать книгу, но видел только пробелы, которые моментально заполнялись словами из выброшенного письма.

Под утро он внезапно вспомнил ощущение рваной бумаги в кончиках пальцев. То ли ему не хватало уверенности, то ли бумага была слишком плотная, но ему приходилось приложить усилия, чтобы разорвать ее. А может, это сопротивлялась сама Фудзико: смотри не разорви меня. Он рвал всего лишь бумагу, а не одежду Фудзико, не ее кожу. Но галлюцинация, рождавшаяся под утро, казалась отчаянно реальной. За Нэмуригаокой начинало светать. Каору можно было принять за лунатика, когда он вернулся к мусорке в парке. Отбрасывая в сторону пакеты от гамбургеров и банки из-под кока-колы, он пытался найти все до единого кусочки письма, оказавшиеся на самом дне. Бумага намокла от ночной росы и на ощупь стала напоминать кожу Фудзико. Он сложил порванную кожу в нагрудный карман пижамы и под подозрительными взглядами прохожих, выгуливавших собак, бегом вернулся домой.

Он разложил собранные клочки на простыне и попытался восстановить послание Фудзико. Он так увлекся этим занятием, что избавился от злости и ненависти и пришел, можно сказать, в благостное расположение духа.

На разорванных кусочках кожи виднелись пятна от кетчупа и кока-колы, даже больно становилось. Приступив к операции по восстановлению тканей с помощью скотча, он, как ни странно, почувствовал удовлетворение. В плавном почерке Фудзико появились неровности, текст начал хромать. В нем проступила неуверенность, которую он не заметил, когда читал письмо впервые. Дочитав письмо, Каору будто приклеился к последней фразе – к голове прилила кровь, он видел в этой фразе доброту Фудзико, которую она по неосторожности не сумела скрыть: «Я отдаю тебе себя такую, какой была в свое лучшее время».

Слова, написанные, чтобы перечеркнуть всё, сказанное до этого. Вне всяких сомнений, Фудзико вложила в эту фразу все свои чувства. Если Каору вместо благодарности возненавидит ее, он совершит ошибку, и его с Фудзико отношения закончатся. Изначально они просто не сумели понять друг друга. Фудзико вовсе не хотела расставаться с Каору. Она придумала, как сделать так, чтобы никого не обидеть. Она заботилась об Андзю и подавляла собственные чувства, надеясь на понимание Каору. В результате она приняла наилучшее решение и написала ему. Каору наконец понял это, и ему стало стыдно за свою незрелость: он-то спешил поскорее получить удовольствие и наслаждение.

Восстанавливая разорванное письмо, Каору осознал: детство любви закончилось. Теперь он должен потрудиться – сменить ненависть на сострадание, вырастить надежду из разочарования, превратить ревность в заботу и эти усилия назвать любовью. Если у него не получится, тогда Фудзико точно сбежит от него на край света. До сих пор Каору любил придуманную Фудзико. В недосягаемый образ Фудзико он вкладывал свои слова, вдыхал свои желания, во сне придавал ему форму. Он не мог по-другому. Хватит ли у него сил все изменить?

Пока любовь Каору нельзя назвать несчастной. Ключ от любовного треугольника перешел от Андзю в руки Фудзико. Еще до того, как заняться дипломатией в качестве сотрудника ООН, она стала умелым психологом. Она сдерживала свои чувства и читала чувства других, успокаивала гнев, лечила печаль… Работа, непосильная для высококвалифицированных военных и административных работников, для нее не представляла труда.