Несмотря на сумятицу отлива и прилива, царило перемирие — несколько человек, взобравшись на бочки, приглашали солдат брататься. Масса, казалось, ожидала какого-то вмешательства свыше. Среди нее оставалось еще немного ротозеев и женщин, но этот элемент постепенно исчезал, уступая место каким-то мрачным и подозрительным личностям.

В общем все это являлось беспорядочным, лишенным силы сопротивления мятежом массы, собравшейся, благодаря уверенности в какой-то туманной помощи, массы, сознававшей свою слабость и не решавшейся отказаться от всяких надежд.

Уверенность в неожиданной помощи то повышалась, то понижалась, но не пропадала. Движение человеческой массы отмечало пульсацию мятежа: манифестанты то докатывались до цепи полицейских, то, ослабев, с криком поддавались назад. Но безумный энтузиазм уже заразил массу, и она испустила свой военный клич, сначала нежный, диссонирующий, затем ритмичный, вылившийся в крике Дютильо.

— Выпустим им кишки! — с пеной у рта заревел он.

— А, наконец-то Конфедерация приняла руководство движением!

Толпа двинулась вперед компактной массой.

Но полицейские и войска перешли в наступление. Охваченный одушевлением народ в первую минуту не дрогнул от столкновения с вооруженной силой. Дютельо наносил удары своей дубинкой, Шестерка следовала его примеру. Красный Гигант колотил полицейского офицера, а Бардуфль, ухватив за морду лошадь, железной рукой стягивал с седла кавалериста.

Но это продолжалось недолго.

Кавалерия ускорила атаку и разрезала массу на три части. Ганез, Барак, Вашерон-Акация, Филатр отступали вместе с большинством землекопов, типографов и молодых антимилитаристов. Народ почти весь разбежался. Оставались только Шестерка, Дютильо, Бардуфль, Альфред-Красный Гигант, Арман и Марсель Боссанжи, маленький Мельер, Исидор Пурайль, Гуржа, несколько неизвестных с воинственными душами и беглецы, которые в панике бросились в гущу полицейских. Дютильо, обезумевший от храбрости, и Шестерка колотили наудачу; Альфред-Красный Гигант увлек за собой к каналу целую уцепившуюся за него виноградную кисть агентов, которые старались скрутить ему руки и схватить за горло: колосс встряхивался, как кабан, затравленный собаками. Бардуфль прижимал обеими руками к своей груди толстого бригадира, который начинал уже задыхаться и синеть.

Вся борьба оказалась химерой. Атака очистила улицу: ошеломленные, оцепеневшие, первые ряды толпы бросились бежать и очутились теперь в арьергарде. Противник имел полную возможность сосредоточить свои силы; ядро полицейских окружило Дютильо и Шестерку, другие набросились на Бардуфля, а драгуны гнали назад всех остальных.

— Пробьемся! — кричал Дютильо.

Его палка, описав ужасную восьмерку, с гулом упала на голову одного из полицейских; но он не успел повторить удара: десять рук кольцом обхватили его туловище.

Он закричал в ярости:

— Сволочи! Вонючие кучи!

Полицейские молчаливо били его, но в то время как Бардуфль, на которого напало сразу семеро, решился, наконец, выпустить своего бригадира, его возбуждение упало; видя, что игра проиграна, покорясь своей судьбе, он дал себя арестовать с таким кротким добродушием, что оно обезоружило нападающих. В свою очередь, Альфред изнемогал в неравной борьбе; подножка бросила его на землю. Полицейские топтали его своими тяжелыми каблуками; он старался приподняться, но и он понимая, что эта борьба была напрасной и бесполезной для дела, кончил тем, что сдался.

Атака драгун к этому времени разорвала толпу на несколько частей; атака эта была тем более решающей, что солдаты не отличались грубой жестокостью полицейских. Их сравнительная мягкость подействовала умиротворяюще на революционеров, и Гуржа, став снова рассудительным, кричал:

— Не стоит труда, товарищи!

Он увлек Исидора, который, одурев, не оказал никакого сопротивления.