— Малютка поранился, — об'явила ему заплаканная бледная бабушка.

У нее был тот трагический тон, который она принимала при малейшей капли крови.

— Кровь… кровь… о, как она течет… она будет течь, пока маленький Антуан не умрет…

И, стуча зубами, она подняла свои костлявые руки. Франсуа уже вошел в столовую. Он увидел маленького Антуана; он лежал с закрытыми глазами и не переставал стонать. Христина Деланд, сидя на табурете, придерживала его плечо, на котором виднелся глубокий порез. Кровь все еще лилась, и молодая девушка осторожно обмывала рану. Ловкие движения Христины, ее внимательный взгляд и решительное лицо внушали доверие.

Ружмон очень любил маленького Антуана. Он с тревогой смотрел на окровавленную руку.

— Это опасно? — спросил он.

— Нет, — ответила Христина, — ничего не повреждено, кроме вен и маленьких артерий. Я сделаю временную перевязку до прихода врача.

— О, не надо доктора, — запротестовала Антуанетта. Малютка повторил с ужасом:

— Не надо доктора! Не надо доктора!

У старой женщины был вид человека, застигнутого катастрофой, ребенок дрожал так сильно, что Христина решительно заявила:

— Постараемся обойтись без него.

— Вы сделаете ему перевязку лучше всякого доктора, — страстно заявила Антуанетта. — Разве есть у кого-нибудь из них такие маленькие нежные руки.

Она почти повеселела при мысли, что не увидит страшного человека, с суровым лицом, наводящим ужас на бедняков. С ним несчастье становилось чем-то официальным. Теперь же присутствие девушки с искусными движениями и веселым лицом придавало ему интимный, почти семейный характер.

— Право, можно сказать, что вы фея, — шептала старая женщина.

Франсуа тоже был растроган. Он, очарованный, наблюдал эту сцену, в которой смешивались страдание, чувство солидарности, женская грация.

— Это правда, что она в высшей степени очаровательна, — подумал он и почувствовал то же доверие к девушке, какое было и в старой Антуанетте.

Перевязка приближалась к концу. Христина перевязывала полотном маленькую руку. Дитя замолчало, и сойка, спустившись со своего насеста, повернула осторожно голову, потом, охваченная внезапным возбуждением, вспрыгнула на плечо Франсуа, крича:

— Бочки! бочки! бочки!

Затем она запела:

— Ты можешь еще петь, гадкий апаш, — проворчала Антуанетта. Она принялась рассказывать приключение:

— Я послала маленького к Монгроллю за пол-литром уксуса. Когда он возвращался с бутылкой в руке и уже входил, эта черная колдунья вдруг выскочила из какого-то тайника, крича, как человек. Никогда еще у нее не бывало такого голоса; хотя малютка и привык к таким шуткам, он от неожиданности поскользнулся и упал вместе с бутылкой, которая разбилась и порезала его.

Она прервала свой рассказ, чтобы поцеловать щеку Антуана и руку Христины.

— Тотчас же появилась кровь… О; сколько ее было… как на бойне… Я так одурела, что наверное дала бы ему умереть, если бы вдруг не вспомнила о барышне Деланд. Едва я постучала к ней в дверь, как она была уже здесь.

Христина поднялась. Луч солнца золотил ее волосы. Перед узким окном ее фигура казалась выше; ее яркие губы пылали. Она улыбалась неопределенной, далекой улыбкой, в которой сверкала радость.

— Какая жалость, что вы не революционерка.

Она посмотрела ему в лицо с насмешкой и нежностью:

— Какая жалость, что вы революционер.

— Вы потерянная сила, — настаивал он.

— Вы бесполезно растраченная энергия.

Она засмеялась смехом, напоминающим звон кристалла и журчанье ручья.