"Кузнечик" подумал он с улыбкой и с удовольствием окинул ее взором.

Ему нравился высокий рост, гибкость и немного неловкая, но такая живая подвижность этой бойкой девушки, выделявшейся среди коротконогих самок, наводняющих парижские тротуары.

— Хорошая порода, — пробормотал он. — Огонь, темперамент, кровь, сильные мускулы и жизнь для сотни потомков.

Евлалия завладела Ружмоном, как добычей:

— Я вас не сразу увидела, — сказала она, — из-за этих киосков и плакатов… и я боялась.

— Боялись?

— Я предпочла бы получить удар ножом, чем не увидеть вас.

Эта страсть его встревожила: что, если девушка привяжется к нему и будет страдать. Он был также и тронут, и, став снова беззаботным, повел Евлалию по улицам, в которых прелестный сумрак старого Парижа соединяется с запахом плесени.

— Не правда ли, — начал он, — вам было бы легко достать отпуск на несколько недель?

Она с удивлением посмотрела на него.

— Конечно. В настоящее время работы очень мало, и "обезьяна" с удовольствием меня бы отпустил…

— Хорошо, моя дорогая, вы возьмете себе отпуск… и мы удерем в деревню, если только вам это не будет скучно.

— Мне, скучно? — вскричала она.

Она остановилась, изумление сковало ее члены. Потом она омрачилась, рассердившись:

— Нет, это шутка?

— Это не шутка.

Она сделал тур вальса, ее глаза сверкали, как фонари. Задыхаясь от волнения, она отдалась волшебному сну, несбыточной мечте. Сколько раз она мечтала об этом, с самого раннего детства. Какой пожираюший взгляд бросала она на об'явления железных дорог, на которых красуются арлезианка, Биарицкий пляж и цветочницы Ниццы, глетчеры и лагуны, дворцы и сен-бернардские собаки, и пастухи-баски…

Призыв к путешествию медленно сходит со стен в бедные души и производит в них неисчислимые разрушения. Путешествия вызывают такие же алчные желания, как платья и кружева, жемчуга, брильянты. На жалкой земле, где агонизирует тайна девственных лесов, где озера, потоки, пустыня, гора становятся пригородом, мы все охвачены величайшим возбуждением кочевников, к которому примешивается, быть может, сожаление об этом мире, который ранее, чем он стал загороженным полем рода человеческого, был так огромен, мрачен и страшен.

Высокой Евлалии было знакомо это возбуждение, вызываемое об'явлениями железных дорог. Не раз она принимала участие в болтовне бедных девушек, в которой пускают ростки семена, зароненные фельетонами, газетной хроникой, статьями о дачной жизни.

— Куда же мы поедем? — спросила она все еще робко. — Мы увидим море?

— Мы увидим море, если ты любишь море.

— О, море! — прошептала она в экстазе.

Она не могла составить себе о нем представления. Судя по афишам, вода в нем была голубая, цвета бирюзы, или зеленая. Ей было также известно, что это море бушевало на громадном пространстве. Там, у моря были еще скалы, росли померанцы, пальмы, берег был песчаный, гуляли нарядные женщины, встречались рыбаки и лодки — и, тем не менее, она не представляла его себе.

— Итак, мы поедем к морю, — сказал он, — хотя сезон почти окончен.

— Но, — спросила она недоверчиво… — оно не будет хуже с окончанием сезона?

— Наоборот, моя девочка, оно будет более диким, оно станет более естественным, после того как все раз'едутся.

— Правда, оно станет более диким? Что же оно будет делать?

— Оно пытается разрушить свои берега, — сказал он, смеясь.