И нет сомнений, в кого он до боли хочет метнуть камас.

— За оскорбления, нанесенные Гоймиру, Вольгу, Гостимиру и Бранке. За то, что плел ты тут о предательстве — извиняться не надо, это просто чушь. Так мы ждем, Хмур.

Злость и бессмысленность волной схлынули с лица Хмура. Он кивнул:

— Добро… Вину мою простить прошу. От всего сердца прошу. Стыдно мне.

— Гостимир, ты первым обнажил оружие, — повернулся к нему Йерикка. Тот убрал меч и с готовностью сказал:

— Прошу простить меня.

— Мы часом не решили, как будем, — Гоймир убрал руку с камаса, в его лицо постепенно возвращались краски.

— А на мой глаз — решили, — возразил Резан. — Часом мы не чета, а семьнадесят тяжелым больных, про себя в первую голову опасных. Останемся — погромят нас.

Лишь за нами станут охотиться, иных-то чет в Древесной Крепости нету часом.

— И полагаю, что весей тоже не осталось, — добавил Йерикка.

— Ты тоже голос за уход кладешь? — спросил Гоймир. Йерикка поднял ладонь:

— Дождь. Усталость. Раны. За столько времени отдать врагу только одну долину — это победа. Предлагаю уходить за Моховые Горы, к Тенистому озеру.

— Туда?! — воскликнул Холод. — То ж болотные равнины, а озером — мертвецкая…

— Хоть тихо там, — возразил Йерикка. — Уйдем, неделю пересидим и вернемся. Дадим бой вместе с остальными нашими на перевалах Светлых Гор, наши туда ушли. Гоймир, ты пойми, Резан прав. Мы не сможем сражаться. Почти все больны от усталости, я за свои слова отвечаю. Раны заживают хуже, раздражительными все стали, спят плохо…

— Оплевал нас вконец, — усмехнулся Рван.

— Да нет, это просто логичное завершение слишком долгого периода боевой активности, — парировал Йерикка. — Еще немного — и пойдут необратимые изменения в организмах. Данваны нас голыми руками возьмут и даже убивать не станут — раздадут по своим больницам, как экспонаты. Мне не улыбается до конца дней — своих рыть окопы детским совочком, кричать «пух-пух» с палкой в руках и обращаться к посетителям с криком: "Бросай оружие, гад!"

— Умеешь ты говорить красно, — кисло признал Гоймир. Посмотрел, вокруг признался: — Йой, тошно-то уходить уходом?

— А кому радостно? — спросил Резан. — Вольг, чего молчишь, как неродной?

— Мне вот что скажите, — медленно спросил Олег, — у вас снег когда начинается?

Все уставились на него. Потом Йерикка медленно — так же, как Олег — заявил:

— Э-э-э… а ведь точно. Это он в корень. Еще месяц — и тут на сажень будет.

— Как станет, — возразил Одрин, — три-то года назад листопад покончился, грудень вовсю заступал, а плюс пятнадцать стояло — и ни снежинки.

— Три года назад — не знаю, — объявил Олег, — но уж давайте снег предположим в обычное время. До тех пор желательно дожить, поэтому и я предлагаю уносить ноги. Не будем опускаться до тривиальных обвинений в трусости, — он не удержался от укола; Йерикка изумленно покачал головой, услышав ввернутое могучее словечко «тривиальный», совершенно убойно звучавшее в такой обстановке, — трусов среди нас нет по определению. Идиотов — больше, чем я предполагал. Когда мы выходили из Рысьего Логова — думал что только я да Эрик, теперь вижу — ошибся. Но трусов нет… Буду говорить о себе. Я плохо сплю. Мне снятся унылые кошмары.