Но он бежал. Он бежал, потому что вспомнил разом всю свою недлинную прошлую жизнь, и  друзей — здешних и тамошних, и книги, над которыми хочется плакать, и деда, которого он не знал, но любил, и Бранку… Неужели он, здоровый лось, не может пробежать триста шагов из-за какой-то дурацкой боли?! Люди делали и большее ради меньшего. Или все, что он говорил себе — вранье?!.

…На первую группу стрелков — четверых, расположившихся за кустами — Олег выскочил неожиданно для себя и для них. Они слышали, как кто-то бежит, но не обратили внимания, решив, что это свои, — а Олег, опомнившись, врезал в них с нескольких шагов картечью из подствольника и, перепрыгивая через оседающие тела, понимая, что раскрыт, бросился к домам вески, видневшимся шагах в ста… по открытому месту. Бросился, крича сквозь боль, забушевавшую в нем бурей:

— Прос-ни-те-е-есь!!!!

Наперерез ринулись двое — Олег срезал их на бегу очередью. И кусты взорвались огнем.

Споткнувшись, Олег полетел в огородную борозду лицом. Перевернулся, открывая рот.

Голубое небо быстро багровело, и в нем покачивались листья огуречных плетей. На одном из них сидел какой-то жучок, деловито объедавший зелень.

— Вот блин, — изумлённо спросил Олег, переставая видеть, — убили, что ли?

* * *

Сухо пахло теплым сеном. Но на сеновал-то он как попал; что за фишки? Олег изучал высокие балки, увешанные какими-то сере-зелеными снизками трав. В открытом окне, нахохлившись, сидела большущая, как Гельмут Коля, сова.

— Бабуль, можно к нему? — послышался снизу приглушенно-умоляющий голос Йерикки.

— Спит он, — отозвался непреклонный старушечий скрип. — Иди пока. Проснется — тогда.

— Да я тихо! Бабуль!

— Иди, я сказала! А то вот лопата-то… Дырок понаделать, так на это вы, мужики, что стар, что млад, лихие, много ума-то не надо, прости Господи душу мою грешную… А я — лечи. Да еще прячь. То мужика порубленного. Ну там-то хоть в возрасте да в сознании. А тут мальчонка без памяти! Как вчера-то идолы эти глиномордые завели ко мне во двор коней поить — а он возьми да и заблажи там! Хорошо, догадалась ведра уронить… Иди, не доводи до греха!

— Бабуль, ну я ж на полчаса, мы уходим…

— Войт-то увидит…

— Много он одной башкой с кола увидит!

— Тьфу, нехристь! И как вас только земля носит — некрещеных, да…

— Бабуля…

— Не пущу, сказано! Ему сейчас спать — самое дело? Дня через три поднимется — тогда, и увидитесь!..

— Эрик! — радуясь собственному голосу, позвал Олег. Попытался приподняться — закружилась голова, заболело все тело, в ушах пошел звон, а перед глазами опустилась красная шторка. Как тогда, после раны, полученной от Гоймира…

Йерикка взлетел на сеновал птицей. Сел рядом, бережно коснулся плеча Олега. Левая рука рыжего горца висела на перевязи из ремня.

— Как ты? — тихо спросил он.

— Нормально, — торопливо ответил Олег. — Погоди, слушай, как там все?

Йерикка широко заулыбался:

— Да как-как… Часовые-то тебя увидели. Бой начался. Да такой, что мы услышали. Атаковали с тыла засаду, ну и не ушел никто. Хангары сунулись позже, мы их огнем Там меня в руку и цапнуло… Пустяк, заживает уже.

— Убитые есть?

— У нас — никого. У Квитко один, да у Дрозаха — трое… это если тех, что в лесу убили, не считать. Могло быть хуже. Офицеров ты прикончил?

— Я… Эрик? — нерешительно сказал Олег.