— И вы до сих пор не знаете, что она решила?

— Нет. И старая дьяволица, пока она жива, так и будет держать нас обоих в напряжении и в неведении.

— И именно об этом вы что-то пытались снова разузнать сегодня утром?

— Да, — ответил он уже тише. — Сегодня утром я слышал, как Энни позвонила в Дублин Свифту и О'Нилу. О'Нил собирается приехать в понедельник, а значит, она может внести изменения в завещание.

— Свифту и О'Нилу? — Я помнила эти имена из письма, адресованного Бланш.

— Адвокаты Тирелей. А если она собирается изменить завещание, то это может означать только одно — туда включат вас.

— Это не означает, что оттуда уберут вас.

— Да, необязательно. Но она не собирается нас в это посвящать. Только на ее похоронах, когда О'Нил зачитает завещание, это станет известно.

— А потому для вас было бы лучше, если бы ее не стало уже сейчас, прежде чем она что-то изменит? Так не пытались ли вы убить ее — тогда и сегодня утром?

— Убить? — переспросил он с горечью. — Я не хочу прикидываться гуманистом, но убить — дело нелегкое. Сделать такое гораздо труднее, чем пожелать, хотя я назову лжецом всякого, кто будет утверждать, что никогда в жизни не желал никому смерти. Пытался ли я ее убить? Я ее не душил и ничем не ударял, конечно. Но можно сказать, что я хотел ее смерти… Вот вам ваша правда.

Все это действительно звучало правдоподобно, даже если он сказал не все.

— А если она решит разделить все имущество между нами? — спросила я.

— В этом нет смысла. Если все средства вложить, например, в развитие завода — это можно сделать. Но поделить — в данном случае значило бы все разрушить.

— Ну, а если… если она решит, что все достанется только мне? — Это должно было прозвучать жестоко, но мы оба понимали, что старая леди способна на такую несправедливость ради того, что она называла «долгом перед родом Тирелей».

— Тогда… тогда вы все это возьмете, но и все потеряете. Для дела Шериданов нужны именно Шериданы, а не Тирели. Можно даже обойтись без такого таланта, как Бренда, но не без наших сил и энергии. Тут прежде всего нужны дельцы, а не художники.

— Но ведь я тоже Шеридан.

— Вот именно, также как и я. Так зачем нам что-то делить? Не лучше ли было бы объединить усилия? Это — прагматическое решение проблемы.

— Но это значит, — я сама удивлялась тому, как спокойно говорю об этом, — что нам следовало бы пожениться?

— Именно! Я не собираюсь становиться рабочей лошадью ради Тирелей, но я стал бы работать, как лошадь, ради жены… И если она будет из Шериданов…

— В этом, по-вашему, вся моя ценность?

— Вы шутите? Я прекрасно понимаю, что для вас не проблема выйти замуж, а если сомневаетесь, то посмотритесь в зеркало или обратите внимание, как на вас смотрят мужчины, и Брендан, и я, и старые, и молодые. Даже Прегер… Да и в Лондоне, конечно, нашелся бы десяток таких, которые готовы на вас жениться, и еще этот Джастин, про которого вы мне рассказывали. Я вовсе не говорю, что я единственный, за кого вы могли бы выйти замуж, я только говорю, что я для вас — лучший вариант, учитывая и мое, и ваше положение.

— Но вы уверены, что вы — тот человек, который мне нужен?

— Да. Вы, возможно, скажете, что слишком рано принимать такое решение, или спросите: а как же любовь? Но разве люди, вступающие в брак, обязательно должны любить друг друга? И послушайте, Мора… Разве сейчас мы немножко не влюблены друг в друга? Разве мы не можем полюбить друг друга сильнее, если это случится? Вы сами еще не знаете, до какой степени вы принадлежите к роду Шериданов.