Постояв так пару минут, она выпрямилась и хотела, кажется, начать убирать со стола, но Дел перехватил ее и потянул к себе на колени.

— Посиди со мной немножко...

Ночь была тихая и очень темная. С улицы не доносилось ни звука — в поселке ложились спать рано. Карен сидела, глядя на звезды, и удивленно обернулась, когда он сказал:

— Завтра ты поедешь со мной на работу, вместе с Томми.

— Зачем?

— Я не хочу, чтобы ты была одна дома, пока Рики где-то поблизости. Я уже договорился с Лори, что ты побудешь в больнице — а вечером я заберу вас домой. Только не спорь, ладно?

Карен не стала спорить, только спросила:

— А что ты сказал Лори?

— Да, в общем-то, правду: что Рики к тебе приставал, поплатился за это и имеет на тебя зуб — и пока я с ним не разобрался, я хочу, чтобы ты днем не была одна дома. Про террористов она не знает, и ты ей не говори.

— Хорошо.

Как бы невзначай, он провел рукой по ее бедру — нож был на прежнем месте, в кармане. Вытащил, щелкнул лезвием — Карен тут же вскинулась.

— Отдай!

— Да я только посмотреть!

Покрутил в руках, попробовал спрятать лезвие и снова щелкнул. Нож был отличный, в этом Дел разбирался. Лезвие всего дюймов пять, с черненым рисунком в виде волчьей морды у основания — превосходной стали и остро заточенное. Медная кромка на тыльной стороне лезвия, медные головки. Рукоять — темно-зеленый нефрит с узором из медной проволоки. Вещица явно ручной работы и, судя по всему, сделана довольно давно.

Карен зорко следила за движениями его рук и, получив нож обратно, быстро сунула его на место, в карман.

— Давно он у тебя?

— Мак подарил перед объездом. Они с Томми любят такие... — и вдруг напряглась и умолкла. Встала, оперлась на край стола и, не оборачиваясь, спросила: — Кофе будешь?

— Давай.

Он не знал, что еще сказать — да и нужно ли что-то говорить?.. Прошел следом за Карен на кухню — она стояла, прижавшись лбом к стене. Обнял, попытался повернуть к себе — она замотала головой и заговорила, быстро и все так же глухо:

— Я все время забываю, а потом снова вспоминаю... Я писала ему все время обо всем интересном... и всегда знала, что могу позвонить, что он есть... где-то. И теперь, по привычке, смотрю на что-то и думаю: вот про это тоже надо написать— и про это — а писать уже некому... и всегда будет некому... всегда,— А я все равно с ним разговариваю... как будто...

«Как будто он живой» — понял Дел, хотя она больше не произнесла ни слова. Все-таки повернул, прижал к себе, надеясь, что его объятия принесут ей хоть какое-то облегчение. Kaрен не пыталась освободиться, лишь иногда слегка вздрагивала, как от холода.

Не отпуская ее, он сделал пару шагов, нашарил в шкафчике бутылку, плеснул в стакан и поднес к ее губам:

— Ну-ка, глотни.

Глотнула, чуть не поперхнулась — бренди с непривычки обожгло ей горло и немного постояла, уткнувшись лбом ему в плечо, вздохнула и выпрямилась.

— Ладно... Сделай кофе. У тебя хорошо получается.

В эту ночь они заснут только перед самым рассветом — пили кофе, разговаривали, потом поднялись наверх и продолжали разговаривать уже в спальне, в темноте.

Карен рассказывала Томми — и он как живой, вставал перед Делом, всеми его подковырками и шуточками, с неистощимым чувством юмора и жизнелюбием, добротой или жесткостью, идиотизмом и внешним отсутствием всякой сентиментальности. Сначала ей было тяжело говорить, но постепенно она увлеклась, вспомнила несколько мелки смешных эпизодов — и первая же засмеялась. Впрочем, наверное, и сам Томми не обиделся бы на это смех. Если бы он присутствовал на собственных поминках, то непременно сказанул бы что-нибудь такое, что все скорбные «перевернутые рожи», как он это называл, начали бы ухмыляться.