Вдруг он услышал мужской голос с хорошо отработанными модуляциями, доносившийся из соседней квартиры. Этот голос принадлежал...

Телевизионному диктору, читающему новости? Нахмурившись, Питтман перевел взгляд с кольта на часы. После шуршания 10:03 превратилось в 10:04. Питтман еще больше нахмурился. Целиком поглощенный пистолетом, он не заметил, как пролетело время. Рука дрожала, когда он прятал оружие в ящик. Диктор за стеной что-то сказал о Джонатане Миллгейте.

В продолговатом зале ресторанчика вдоль одной стены стояли пластмассовые столики, вдоль другой тянулась стойка бара. После вечерней улицы свет люминесцентной лампы под потолком казался слишком ярким, и Питтман невольно зажмурился. Усаживаясь у стойки, Питтман кивнул единственному посетителю — негру, потягивающему кофе за одним из столиков.

— Долгонько тебя не было, — сказал повар. — Ты что, болел?

— Все твердят в один голос, что я плохо выгляжу. И тебе так кажется?

— А может, это ты с перепою. Все болтается на тебе, как на вешалке. Сколько сбавил? Фунтов десять? Пятнадцать? А мешки под глазами какие! Небось, не спишь по ночам.

Питтман ничего не ответил.

— Итак, с чего сегодня начнешь?

— С просьбы об услуге.

Повар продолжал помешивать суп и, по-видимому, не расслышал ответа.

— Я принес тебе кое-что на хранение. Возьмешь?

— Что именно? — Повар взглянул на коробку, лежавшую перед Питтманом, и спросил с облегчением: — Это?

Питтман кивнул. В картонной коробке, где когда-то хранилась бумага для принтера, теперь был спрятан полуавтоматический кольт и запас патронов. Питтман предусмотрительно натолкал в коробку обрывков газеты, чтобы пистолет лежал неподвижно и не стучал. Коробка была несколько раз обернута клейкой лентой.

— Убери подальше, — попросил Питтман. — Если хочешь, могу заплатить...

— Не надо, — ответил повар. — Что в ней? Почему не можешь держать ее дома? Надеюсь, ничего особенного?

— Ничего. Всего-навсего пистолет.

— Пистолет?

Питтман ухмыльнулся с таким видом, словно пошутил, и соврал:

— Здесь распечатка и компьютерные дискеты к книге, над которой я работал. Панически боюсь пожаров. Хотел попросить приятельницу, но мы только что вдрызг разругались. Пусть один экземпляр хранится вне дома.

— Книга? О чем, интересно?

— О самоубийствах. А теперь не нальешь ли мне немного супа?

Впервые за последние тридцать шесть часов Питтман решил поесть.

А сейчас он должен отвлечься. Так хочет Берт Форсит. Ему плевать на Джонатана Миллгейта. И на свою карьеру. И даже на «Кроникл». Но не на Берта Форсита. В память о Джереми Питтман считал себя обязанным выполнить обещание. Еще восемь дней.

И Питтман снова отправился в больницу. На сей раз на такси. Хотя все его существо восставало против этого. Он предпочел бы идти пешком, чтобы потратить как можно больше времени. Но в столь поздний час это было небезопасно. Какая злая ирония! Он, мечтающий о смерти как об избавлении, боится, что его убьют раньше времени.

Вернуться в больницу Питтмана побудило упоминание о Миллгейте в программе новостей. Может, Миллгейт умер и в этой связи дается краткая информация о его общественной деятельности? А у Питтмана еще не готов некролог для утреннего выпуска газеты. Он подвел Берта! Но потом Питтман понял, что речь шла не о смерти Миллгейта, а о том, что он по-прежнему в реанимации.

Вот-вот мог разразиться скандал, связанный с прошлой деятельностью Миллгейта. К немалому ужасу властей, пресса пронюхала о докладе специального прокурора Министерства юстиции.