— Штуку, — предложил он. — Наличными. Прямо сейчас.

Я знал, что он на крючке, знал со всей очевидностью, сан-суси, если говорить по-французски, сан, блядь, вопросов, так что молча принялся сворачивать холст. Отсоси, мысленно предложил я ему. Штуку, блядь, ага!

— Полно, друг, — гнул он свое. — Ты же знаешь, что будет на аукционе.

Только дурак торгуется с мясником, а он еще назвал меня «другом», выдав свое желание, и появление полиции — забился в тике проблесковый маячок, спеша на подмогу в Орчард-Корт, — нисколько не помогло ему.

Хью распростерся на полу нашего автомобиля. Полицейский припарковался рядом и, как я заметил, запер дверцу. И тут мой малыш, мой здоровый, крепкий восьмилетний сынишка выскочил из дома Жан-Поля. С ужасным криком, подобным карканью вороны или реву осла, он бросился на меня, маленький злобный паршивец, неистовый, с острыми локтями, коленками, прекрасный. Обвил руками мою шею, и тут я разглядел его лицо — он рыдал, — а посреди всего этого Жан-Поль, подлый лицемер, совал мне две тысячи, и коп уже направлялся ко мне с решимостью на харе, и тогда Хью, благослови его боже, выскочил из машины, помчался, пригнувшись к земле, бесшумный и проворный, как вомбат в ночи. Коп был немолод и не слишком храбр с виду, он громко завопил, когда Хью налетел на него сбоку, и оба они покатились по земле к дороге.

— Я дам тебе пять, — сказал Жан-Поль, — и оплачу адвоката.

От моего сына пахло хлором и кетчупом. Высокий и широкоплечий, грудь колесом, тяжеленькие ручки и ножки крепко обхватили мою голову. Я поцеловал его в плечо, уронил себе на лоб прядь легких, шелковистых волос.

— Не уходи, папа, — просил он.

— Ты дашь мне десятку, — сказал я Жан-Полю. — Наличными. И угомонишь копа. Только так — или забудь.

Жан-Поль скрылся в доме. Я заглянул в серьезные карие глаза сына и утер слезу с веснушчатой, как у всех Мясников, щеки.

— Я не виноват, — сказал я. — Ты же знаешь. — Господи, почему, почему наши дети должны нести это бремя?

Жан-Поль вынырнул со знакомым мне конвертом в руках. Не впервые он приоткрывал свою тайну: пачки сотенных, приклеенные снизу к кухонным ящикам.

— Сосчитай, — предложил он.

— Иди на хуй.

Он приволок также стакан виски, и я еще подумал: вот дурачок, неужели думает подкупить полисмена всего лишь стаканчиком. До такой степени я был убежден в его наивности, что хотя вся сцена разыгралась на моих глазах, я не сразу понял ее значение. Жан-Поль приказал Хью встать и отойти, а когда полисмен приподнялся с земли, выплеснул на него скотч.

— Вы пьяны! — заявил он. — Да как вы посмели?

Еще что-то происходило, не знаю, что отвечал полисмен, потом бедолага умывался под садовым краном, а я пока что учил сына, как правильно сворачивать холст. А что мне оставалось делать? На велике с ним покататься? Мы опустились на колени посреди лужайки, друг подле друга, вопреки судебным постановлением, и намотали главный труд моей жизни на картонный цилиндр.

И так, воспользовавшись минутой, когда я был ранен и истекал кровью, Жан-Поль Милан за десять тысяч долларов приобрел «Если увидишь, как человек умирает». Мне поблагодарить того, кто меня ограбил?

12

Хотя Мясник никогда в этом не признается, наш патрон выручал нас вновь и вновь.