Сильный удар ногой в бок был единственным ответом Хиакина, и тот убрался из хижины значительно быстрее, чем пришел.

Адский шум снаружи становился все сильнее.

Дикарские песни, перемежаемые яростными воплями, заглушали бешеный грохот военных барабанов. Земля дрожала под ударами сотен ног — воины танцевали военный танец. Облако пыли, поднятой танцующими, достигло хижины и заволокло Жиля с ног до головы. Он раскашлялся и разъярился еще больше. Аттила победил Цицерона, и вскоре во главе своих диких орд они отправятся нести смерть и опустошение прекрасной стране, а низкая жадность человека без чести и совести нанесет удар в спину одному из величайших людей, какие когда-либо рождались на земле, человеку, уже ставшему Жилю другом.

Обезумев от ярости, Жиль принялся изо всех сил тянуть веревки, стараясь хотя бы раскачать колышки в надежде вырвать их из земли. Но колышки были вбиты крепко. Кровь окрасила кожу юноши, а они даже не пошатнулись. Тем не менее он обязан был выбраться отсюда, уйти из этой чертовой деревни любой ценой. Опасность похищения, грозившая прекрасной Ситапаноки, отступила перед смертельной опасностью, угрожающей инсургентам, которым предстояло столкнуться с изменой одного из них…

— Господи, — взмолился он во весь голос, — и Ты, Матерь Божья, вы, кто защищает правое дело, помогите мне! Спасите меня, дайте уйти отсюда, чтобы я смог спасти своих товарищей! Пошлите мне помощь… или скажите мне, что делает сейчас этот болван Тим Токер!

Жиль прокричал свою странную молитву, будто надеялся, что Небеса услышат его, но она потонула в шуме, к которому теперь присоединилось ржание лошадей.

Вдруг он почувствовал на своем лице чье-то теплое дыхание.

— Тихо! — послышался шепот, и Жиль, закрывший перед тем глаза, открыл их и увидел опечаленное лицо Играка, который стоял перед ним на коленях и прижимал палец к губам, призывая к молчанию.

Жиль улыбнулся ему, но Играк уже вцепился в один из колышков и стал раскачивать изо всех сил. Его еще детские мышцы напряглись под кожей медного оттенка, и она вскоре покрылась крупными каплями пота. Через короткое время колышек был уже достаточно расшатан и появилась надежда вырвать его из пола. С торжествующей улыбкой маленький индейский воин принялся за другой колышек, но тут снаружи раздался голос, произнесший его имя.

Мальчик вздрогнул, и Жиль увидел мелькнувшую в его глазах тень страха.

— Уходи! — шепнул Играку Жиль. — Теперь я справлюсь сам! Спасибо тебе… тысячу раз спасибо…

Глаза индейца вдруг влажно блеснули, он поднялся и, быстрым движением вытащив нож, положил его рядом с Жилем.

— Друг… — произнес он.

Затем с проворством угря скользнул в отверстие в стене, которое он проделал у самой земли и которое Жиль до тех пор не замечал. Оставшись один. Жиль прислушался: шум снаружи понемногу слабел, шаги людей и топот лошадей постепенно удалялись… Жиль не сомневался в том, что на некоторое время индейцы позабудут о нем, но, может быть, лучше было бы дождаться ночи, чтобы освободиться от пут… С другой стороны, если кто-нибудь придет покормить его и заметит, что с колышком не все в порядке, все придется начинать сначала, но уже без помощи Играка.

Однако если мальчик предпринял сейчас попытку освободить его, значит, он считал, что настал подходящий момент…

Жиль напрягся и снова попытался извлечь колышек.