От сладострастных мечтаний он очнулся только для того, чтобы рассеянно попрощаться со своим другом Тимом. Следопыт вновь отправился в Ньюпорт с поручением к французскому командованию. В глубине души он был очень доволен тем, что ему удастся засвидетельствовать свое почтение мисс Марте Карпентер, о существовании которой в последнее время он совсем забыл… С последним ударом 9-го часа Жиль уже перелезал через кизиловую изгородь, не отрывая взгляда от розового окна, за которым ждала его возлюбленная. Дверь еще не успела закрыться за ним, как она уже была в его объятьях… и все возобновилось!

Последующие ночи были такими же безумными и жгучими. Ситапаноки любила любовь. Она знала все ее ухищрения и тонкости и не раз могла убедиться в силе их воздействия на супруге, тот, однако, оставался благоразумным и не терял головы. С этим же восхитительным юношей, молодым и пылким, она достигала вершин. Между минутами недолгого сна, впрочем, не разлучавшего их, любовники любили друг друга со все возрастающим жаром, и с каждой ночью их взаимная страсть становилась еще сильнее.

Индианка больше не предлагала Жилю бежать с ней, и когда он сам было собрался заговорить на эту тему, закрыла ему рот долгим поцелуем.

— Оставь! Все устроится… Что-нибудь придумаем…

Но мало-помалу она опутывала его невидимой сетью своих чар. Ее красота, расцветшая в страсти, постепенно становилась опасным наркотиком, в котором юноша нуждался все больше и больше. Ситапаноки умела быть то пылкой, властной, то покорной до раболепства, великолепной пантерой, мурлыкающей и укрощенной, извивающейся в руках Жиля со счастливыми стонами. С каждым наступающим рассветом им все труднее давалось расставание, и молодой человек становился все мрачнее. Маленькая комнатка была для них замкнутым миром, райским садом, где царила в своей блистательной наготе прекрасная индианка, одновременно Ева и Змий, прекрасная индианка, которая поклялась себе навсегда и целиком завладеть им.

Она поняла, что одержала победу, когда однажды утром в момент последних поцелуев он обнял ее с еще большим жаром, чем обычно. Всю ночь он любил ее с каким-то исступленным неистовством, и она не могла добиться от него объяснения этому. Но в миг расставания он прошептал, целуя ее в шею:

— Генерал назначил твой отъезд. Сита. Через три дня ты должна будешь выехать в лагерь Сагоеваты.

Ситапаноки вздрогнула и напряглась.

— Три дня? — промолвила она тонким жалобным голосом. — Только три дня?

Жиль сжал ее еще крепче, как будто хотел слиться с ней.

— Да… но завтра ночью я приду за тобой! Мы убежим вместе, куда захочешь… на большое озеро, о котором ты мне говорила.

Это было так внезапно, так неожиданно, что индианка почти испугалась. Она тихонько оттолкнула Жиля, беспокойно вглядываясь в его лицо, осунувшееся от усталости и тревоги.

— Ты в самом деле хочешь увезти меня? Бросить прежнюю жизнь?

— Моя жизнь — это ты! С каждым часом ты мне все дороже. Я люблю тебя, Сита. Люблю как безумный! Я не могу оставаться здесь, бесконечно занимаясь бумагомаранием, если ты уйдешь навсегда от меня. Ты не представляешь, до какой степени я люблю тебя!

— Я тоже люблю тебя, — сказала она серьезно. — Я не думала, что так полюблю. Ты мне только понравился, и я хотела тебя, но теперь я даже не могу представить себе жизнь без тебя: ты мой господин. Но не будешь ли ты жалеть о том, от чего отказываешься? Сможешь ли ты вынести…

— Есть только одно, что я не смог бы перенести, Сита, — это знать, что ты с кем-то другим, в объятиях другого, в постели другого…

— Но твоя страна, семья… твоя карьера?

— У меня нет больше семьи, если вообще она У меня когда-то была, я ничто на моей родине и уже давно хотел бы обрести родину здесь.