Кэт даже не стала отнекиваться; отчасти я и сказала это, чтобы посмотреть на ее реакцию. Но она в ответ только воззрилась на меня и закинула ногу на ногу.

– Ты говорила с отцом Домиником? – спросил Хью.

– Да, и он сказал мне, что некоторые вещи лучше держать в тайне.

Хью наклонился вперед, зажав руки между коленями.

– Ладно, забудем на минутку про отца Доминика. Ты-то что думаешь, зачем она отрубает себе пальцы? Ты была с ней почти два месяца. Что подсказывает тебе нутро?

Нутро? На мгновение я лишилась дара речи. Хью спрашивал меня, что я чувствую нутром, причем в области, где считал себя специалистом. Раньше он кратко излагал мне свою медицинскую точку зрения – прямо по учебнику или медицинской энциклопедии – и начисто отметал все, что думаю я.

– Мне кажется, что причина в прошлом, в том, что, как ей кажется, она сделала, – ответила я, взвешивая каждое слово, мне так хотелось быть точной. – Что-то, имеющее отношение к отцу и такое ужасное, что это буквально свело ее с ума. Думаю, безумное желание калечить себя – своего рода покаяние. Она пытается искупить вину.

Помню, как Кэт отвернулась и слегка покачала головой, как люди, которые чему-то не верят.

Я была полна решимости убедить ее не меньше, чем Хью. Я процитировала Писание, где говорится, что если правая твоя рука соблазняет тебя, то лучше отсечь ее, нежели все тело твое будет ввержено в геенну.

– Ты хотя бы догадываешься, какой грех пытается замолить Нелл? – задал вопрос Хью.

Кэт поднесла руку ко лбу и потерла красное пятно, образовавшееся на коже. Я видела, что глаза ее широко раскрыты, и в них, да, в них читался испуг.

Я уже собралась было ответить, что мне не раз приходило в голову – у матери была с отцом Домиником интрижка, но вовремя остановилась. Сказать такое было немыслимо. Это было слишком близко к правде о самой себе. И потом – какие улики у меня были? Как отец Доминик спросил мать, сможет ли она когда-нибудь простить их? Что он написал неподобающий монаху отрывок в своем буклете, предполагая, что эротика ни на йоту не менее духовна, чем божественная любовь? Что святая Эудория, с которой, возможно, соперничала мать, была проституткой?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Но наказание – только часть. Думаю, она верит, что, делая все это, может стать своего рода спасительницей.

– Что значит «спасительницей»? – спросила Кэт.

Я рассказала им о двух книгах, которые мать взяла в монастырской библиотеке. Историю святой Эудории, которая отрубила палец и посеяла его в поле, и Седны, чьи десять отрубленных пальцев, упав в океан, обратились в первых морских существ.

Рассказывая, я не сводила глаз с Хью, чтобы понять, воспринимает ли он то, что я говорю, с долей юмора или считает, что это всерьез заслуживает доверия. Мне хотелось бы не обращать внимания на его мнение, но я не могла. Мне хотелось, чтобы он сказал: «Да-да, ты докопалась до правды. И сделала это ради матери».

– Вот что значит «спасительницей», – ответила я. – Думаю, расчленение, которым она занимается, на самом деле связано с ее потребностью вырастить что-то, создать новый мир и как-то по-новому сочлениться с ним.

Расчленение и сочленение. Эта мысль пришла мне в голову только сейчас.

– Интересно, – сказал Хью и, когда я закатила глаза, решив, что он снова посчитал все, что я говорю, бредом, покачал головой. – Нет, действительно интересно. Более чем.