Он улыбнулся мне грустной, растерянной улыбкой.

– Я всегда говорил так, чтобы придать глянец твоим словам, верно?

Кзт встала и, пройдя в другой конец комнаты, стала без всякой надобности рыться в сумочке.

– Оба хороши, – сказала я.

– Прости.

Я не знала, что сказать. Он хотел, чтобы я потянулась к нему, сказала: «Да, на следующий год у нас будет варьете… Я совершила огромную ошибку. И хочу домой». Но я не смогла.

Я думала, что наша собственная жизнь застрахована. Это был один из тех подсознательных фактов, с которыми я жила каждый день. Подобно движущемуся по небу солнцу, которое встает и садится, как автомат. Подобно звездам, извечно составляющим Млечный Путь. Кто спорит о таких вещах. Они просто есть – и все тут. Я думала, что нас похоронят вместе. Рядышком, на красивом кладбище в Атланте. Или что наши кремированные останки будут стоять в одинаковых урнах дома у Ди, пока она не соберется с духом пойти и развеять прах. Однажды мне представилось, как она разбрасывает содержимое урн на всем пути до острова Белой Цапли, швыряет пригоршни нас в воздух над Костяным пляжем. Я рисовала себе, как ветер взметает нае вместе вьюгой неразличимых частиц, как мы с Хью взмываем в небо и вместе оседаем на землю. А Ди уходит, и крошечные частицы нас запутываются у нее в волосах. Что за таинственное и живучее начало так долго внушало мне уверенность в нас? Куда оно подевалось?

Я посмотрела на руки Хью. Молчание было невыносимым.

Он сам нарушил его:

– Если ты права насчет Нелл, Джесси, – а похоже, что так, – то тогда подход может быть просто в том, чтобы помочь ей вспомнить, воскресить прошлое, чтобы она могла взглянуть ему в лицо. Иногда это помогает людям исцелиться.

Он положил бланки обратно на пустое кресло.

– Подпишешь?

Когда я нацарапала свое имя, Кзт сжала голову руками, не глядя на меня.

В тот вечер Хью вернулся на остров вместе со мной, занес чемодан в старую комнату Майка, а я тем временем пошла наполнять ванну горячей водой. Кэт настояла, что проведет еще одну ночь в больнице, чтобы я могла поехать домой. Завтра мать должны были перевезти в психиатрическое отделение медицинского университета Южной Каролины в Чарлстоне, и Хью согласился быть там, когда я буду ее навещать и встречаться с психиатром. Я была ему благодарна.

Я соскользнула в воду и опустилась на дно ванны, залегла там настолько неподвижно, что стало слышно, как бухает в воде мое сердце. Я затаила дыхание и подумала про фильмы о Второй мировой, в которых подводная лодка ложится на дно океана, заглушив двигатели, слышно только пиканье гидролокатора, и все стараются не дышать, ожидая, что японцы не услышат их. Я чувствовала, что сердце может меня выдать.

«Может, в следующем году…» – сказал Хью. От этих слов у меня защемило в груди.

Варьете – «Психиатрическое варьете», как мы в шутку называли его, – было любимым подарком Хью ко дню рождения. Думаю, в каком-то смысле это были кульминационные моменты прожитых им лет.

Однажды я случайно услышала, как Ди старается описать варьете Хезер: «Понимаешь, мы с мамой устраиваем папе представление. Сочиняем песенку про его работу, как будто он загипнотизировал кого-то и не может разбудить, или что у него Эдипов комплекс, или что-то вроде».

Хезер наморщила нос.

«Странная у вас семейка».

«Точно», – сказала Ди, словно услышала великий комплимент.

Всплыв, я осталась в ванне, так что из воды торчал только кончик носа, и меня охватила щемящая тоска, когда я поняла, что, хотя Ди в этом году и в колледже, она, уж наверное, помнит о варьете, но по причинам, которые сейчас так пугали меня, ничего не сказала мне.