Перед вечерней аббат объявил о последней «трагедии» Нелл, как он деликатно называл ее самокалечение, попросив монахов молиться за своего возлюбленного повара и друга. Уит стоял на хорах, стоически глядя перед собой, сознавая, что отец Доминик повернулся и смотрит на него. Он подумал о том, как провел вторую половину дня, без толку ожидая Джесси на птичьем базаре только затем, как оказалось, чтобы вернуться и увидеть отца Доминика, расхаживающего по крыльцу коттеджа. Тот первым сообщил Уиту новости, даже про то, что муж Джесси приезжает из Атланты, чтобы побыть с ней. Эту часть сообщения он с особенной интонацией пересказал во всех подробностях.

Уиту не хватило присутствия духа спросить отца Доминика, откуда ему известно все это, и только позже он узнал, что Хэпзиба Постелл, галла, приходила в монастырь и объяснила все отцу Доминику Но почему к отцу Доминику пришла именно Хэпзиба?

Всю вечерню Уит страстно мечтал прийти сюда и с головой окунуться в игру. Он ринулся с хоров, как скаковая лошадь, чтобы успеть на игру до того, как остальные монахи столпятся здесь для проведения запланированного личного времени.

Они неизменно проводили его, смотря вечерние выпуски новостей, которые по большей части ограничивались кратким рассказом Тома Брокау о новом спаде социальной популярности Рейгана. Последний раз, когда он зашел сюда, они смотрели отрывок о том, как «приодеться, чтобы хорошо смотреться», – что-то о костюмах от Перри Эллиса и Келвина Кляйна, – и монахи внимали мелькавшему на экране так завороженно, что ему захотелось вскочить и крикнуть: «Но вы-то носите рясы!» Рясы были чем-то прямо противоположным тому, что рекламировали по телевизору. И они не могли этого не видеть. Поэтому встали и вышли. По выходным брат Фабиан ставил на стереопроигрыватель заслушанную долгоиграющую пластинку, обычно «Кольцо нибелунга» Вагнера. Он так выворачивал громкость, что воздух гудел от басов.

Сегодня вечером, когда монахи пришли и увидели, что Уит распоряжается телевизором, следя за «бегущей строкой», они пожаловались отцу Себастьяну, в верховной юрисдикции которого находилось данное помещение. Отец Себастьян подверг Уита допросу с пристрастием, прежде чем приказать братии прекратить скулеж: ничего страшного, если в кои-то веки они пропустят свои новости. Монахи, все за исключением отцов Доминика и Себастьяна, разошлись по своим комнатам в ожидании вечерней службы.

Ему захотелось разозлиться на них, использовать это как еще один повод, чтобы уйти, но вид шаркающих монахов, в разной степени выражавших свое недовольство, по сути, ничем не отличался от его собственного дерзкого отказа смотреть вместе с ними Брокау или слушать вагнеровских Зигфрида и Брунгильду.

Это внезапно напомнило ему о смысле жизни здесь, с этим старичьем – в произвольно выбранном месте на земле, о мечте оказаться среди людей, связанных несокрушимой жизнеспособностью, знающих секрет совместной жизни. Он приехал сюда с идиотскими понятиями, ожидая увидеть воплощенную утопию – все любят друг друга, зло обращается в добро, каждый готов подставить другую щеку. Однако, как выяснилось, монахи оказались ничуть не совершеннее, чем любая другая группа людей. Постепенно, с некоторым изумлением он понял, что их собрали для хранимого в тайне, но благородного эксперимента – убедиться, действительно ли люди способны жить, связанные узами родства, духовной близостью, и не совершил ли Бог ошибку, создав род человеческий.

В последние дни он постоянно думал, что это значит – быть в монастыре, быть частью его, – возмутительные мысли. Не меньше думал он и о Джесси, что это значит – любить ее, быть частью ее. И это было возмутительно. О ком он совсем не думал, так это о ее муже. Реальном человеке, мужчине, который примчался сюда, чтобы быть рядом с женой в трудную минуту. Как его звали? Ему пришлось напрячь память.