Мы с отцом как-то увидели ее в центральном универсаме, и он пришел в восхищение. Он взял ее и сделал вид, что затягивается. «Всегда мечтал быть человеком, который курит трубку», – сказал он. Я взяла все до последнего цента деньги из заработанных на крабах и купила ему трубку ко Дню отца. Мать запретила мне делать это в связи с ее нежеланием, чтобы он курил трубку. Но я все равно купила.

Она ни разу ни словом не обмолвилась, что трубка была причиной пожара.

Я оторвала кусок пластыря и приклеила концы бинта к ее запястью. Она хотела встать, но я опустилась на пол перед креслом и положила руки ей на колени. Я не знала, с чего начать. Но теперь право узнать причину принадлежало мне. Я отказалась от помощи Хью, и сейчас все зависело от меня.

Пока я стояла на коленях, моя вера в то, что я сама смогу со всем управиться, начала слабеть. Мать глядела на меня в упор. Ее нижние веки залегли в морщины под глазами, обнажив розовую изнанку. Она выглядела намного старше своих лет.

– Вчера ночью в саду ты упомянула отца Доминика, помнишь? – спросила я.

Мать отрицательно покачала головой. Ее здоровая рука лежала на колене, я коснулась кончиков ее пальцев.

– Я спросила, зачем ты сделала это со своим пальцем, и ты вспомнила папу, а потом назвала имя отца Доминика. Он как-то связан с тем, что ты отрубила палец?

Она посмотрела на меня пустым взглядом.

– Это он подбросил тебе мысль, что ты должна понести какое-то наказание?

Взгляд матери уже не был пустым, теперь в нем читалась злоба.

– Нет, конечно нет.

– Но отрубить палец – это епитимья, верно?

Мать мгновенно отвела взгляд.

– Пожалуйста, мама, нам надо об этом поговорить.

Она прикусила верхнюю губу и, казалось, обдумывала мой вопрос. Я проследила за тем, как она коснулась пряди волос, и подумала, какой неухоженный у них вид.

– Я не могу говорить об отце Доминике, – сказала она наконец.

– Но почему?

– Не могу, и все.

Она взяла пузырек с лекарством и пошла к двери.

– Надо принять обезболивающее, – сказала она и скрылась в коридоре, оставив меня на коленях рядом с туалетным столиком.

Глава одиннадцатая

Решив быть полезной, я с утра затеяла уборку. Переменила постельное белье матери, постирала, отскребла то, до чего не дотрагивалась годами: пол в ванной, жалюзи, решетку холодильника. Выгребла из кладовки и выбросила все просроченные продукты – два больших мешка. Вытащила из гаража заржавевшую мототележку, постаралась завести ее от руки – определить, работает ли, – и, попутно заметив перепачканную ванну-грот, взяла садовый шланг и хорошенько ее ополоснула.

Занимаясь всем этим, я думала об отказе матери говорить про смерть отца, о ее странном упоминании отца Доминика.

И о брате Томасе тоже много чего передумала. Я не собиралась – он просто втерся в мои мысли. Стоя под яркой лампочкой в кладовке, с большой банкой помидоров в руках, я поняла, что в голове прокручиваю какой-то из моментов, случившихся накануне ночью.

День выдался теплый, воздух был пронизан лучами не по-зимнему яркого солнца. Мы с матерью пообедали на переднем крыльце, держа на коленях постоянно ерзающие подносы, съели гомбо, на который накануне обе смотреть не могли. Я снова попыталась разговорить ее насчет отца Доминика, но она наглухо от меня отгородилась.

Выискивая способ достучаться до нее, я спросила, не хочет ли она позвонить в колледж Ди, но она только отрицательно покачала головой.